Мой предвестник молчал так долго, что я подумала, он может не ответить. Когда он наконец заговорил, его голос смягчился, потеряв часть своего неземного резонанса.
— Да, — просто сказал он. — Но не вечно.
По какой-то причине честность этого ответа тронула меня глубже, чем могло бы любое утешение. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.
— Спасибо, — прошептала я.
Какое-то время мы сидели в тишине, Смерть и я, не посягая на пространство друг друга. Снаружи облака, должно быть, набежали на луну, потому что луч света, падающий сквозь решетку, потускнел, а затем снова стал ярким. Я поймала себя на том, что думаю о мире наверху: видны ли сегодня звезды, шевелит ли ветерок деревья в садах, где я когда-то плела венки фей.
— Вы настоящий? — прошептала я, нарушая тишину, желая знать, сошла ли я с ума. — Или я наконец-то окончательно потеряла рассудок?
Смерть, казалось, обдумал это.
— А это имеет значение?
Я на мгновение задумалась об этом, а затем снова рассмеялась — на этот раз искренним звуком, без ломких ноток истерики.
— Нет, — признала я. — Полагаю, не имеет. Настоящий вы или выдуманный, вы здесь, и я за это благодарна.
— Ты не боишься смерти, — сказал мой предвестник, — но ты боишься умереть в одиночестве.
Это наблюдение попало в цель с пугающей точностью. Я никогда не признавалась в этом страхе даже самой себе, но тень назвала его так же легко, как дышала.
— Да, — прошептала я.
— Ты не одна, — сказал Смерть.
Странное утешение от странного присутствия, но я обнаружила, что верю ему. Чем бы ни была эта сущность — галлюцинацией, призраком или чем-то совершенно иным, — она пробила брешь в изоляции, которая была моей самой истинной мукой.
— Вы останетесь? — спросила я.
Тень снова пульсировала.
— Я здесь, — повторил она, и на этот раз я восприняла это как обещание.
Я закрыла глаза, внезапно почувствовав безмерную усталость. Лихорадка все еще горела под кожей, но теперь она казалась более далекой, словно прохладная рука легла мне на лоб. Я подумала, не так ли начинается смерть: не со страха или боли, а с постепенного облегчения бремени, мягкой капитуляции.
— Мой предвестник, — пробормотала я, слова слегка сливались, когда усталость начала брать свое.
Мои мысли становились нечеткими, бессвязными, уплывая от меня, как листья по течению ручья.
— Спи, — сказала тень, и, возможно, это было лишь мое воображение, но мне показалось, что я почувствовала прохладное прикосновение к пылающей щеке.
Я поддалась притяжению истощения, позволив голове откинуться на каменную стену. Тишина вернулась, но теперь она была другой: не тем давящим бременем, что прежде, а чем-то похожим на одеяло, обернутое вокруг меня с неожиданной нежностью.
Когда сознание ускользало, мне показалось, что я снова слышу голос тени — слова на языке, которого я не понимала. Благословение. Надгробная речь.
Я закрыла глаза, позволяя тьме нахлынуть, как последний поцелуй любовника. Холодный и интимный, последняя ласка перед долгим прощанием.
Прерванная
Голоса просачивались сквозь мою смерть — сердитые, резкие звуки.
Я застонала от этого вторжения.
Разве женщина не может умереть в покое?
— Что значит — она умирает? — голос прорезался сквозь мой бред — знакомый, холодный и неожиданно яростный. — Почему мне не доложили немедленно?
— Она ничего не ела, Ваше Величество, — ответил робкий голос. — У нее начался жар около трех дней назад. Мы думали…
— Вы думали? — голос теперь звучал тихо, отчего почему-то казался еще более пугающим. — Вы не должны думать. Вы должны докладывать о состоянии моей жены.
Жена. Какое странное слово. Мне казалось, что меня это должно было бы злить больше. Вместо этого я была просто раздражена тем, что мой покой прервали.
— Откройте ее камеру. Сейчас же.
Приблизились тяжелые шаги, и я вздрогнула, когда дверь камеры со скрежетом распахнулась. Звук отдался эхом в моем черепе, исторгнув стон с моих потрескавшихся губ.
Прохладные пальцы коснулись моего лба, и я инстинктивно отдернулась: мое тело помнило то, что мой одурманенный лихорадкой разум не мог до конца осознать.
— Мирей. Посмотри на меня.
Я попыталась, правда попыталась, но веки казались налитыми свинцом. Когда мне наконец удалось их разлепить, лицо Валена поплыло передо мной, его черты смещались и возвращались на место, как потревоженная вода. Было ли это наяву или очередной горячечный бред?
В последнее время их было так много.