— Ты горишь заживо, — пробормотал он, и что-то в его тоне удивило меня. Беспокойство? От Кровавого Короля? Наверняка очередная галлюцинация.
Я хотела рассмеяться, но вместо этого вырвался влажный, хрипящий кашель.
— Разве не… этого ты хотел? — мой голос был едва слышным шепотом, царапающим пересохшее горло. — Смотреть, как я… страдаю?
Его челюсти сжались.
— Не так, — его руки скользнули под меня: одна поддерживала за плечи, другая — под коленями.
Мир накренился, когда он поднял меня с грязного пола темницы, который был моей постелью последние несколько недель. Болело все. Легкая тряска от его шагов отдавалась в голове новой агонией, и каждый вдох казался глотком огня. Я не смогла сдержать вырвавшийся скулеж.
— Тс-с, — пробормотал Вален; нежность в его голосе настолько не вязалась со всем, что я о нем знала, что теперь я была уверена — у меня галлюцинации. — Я держу тебя.
Моя голова безвольно упала ему на грудь, и, несмотря ни на что, я поймала себя на том, что нахожу утешение в его прикосновении. Какой жалкой я стала, ища утешения у своего тюремщика. Но одиночество и боль делают из всех нас попрошаек, полагаю.
Он вынес меня из камеры; каждый шаг посылал по телу новые волны боли. Коридор подземелья простирался перед нами; свет факелов отбрасывал длинные тени, которые плясали, как призраки, по каменным стенам. В воздухе пахло сыростью, гнилью и древними страданиями.
— Вы должны были сказать мне, что ей так плохо, — прорычал Вален кому-то, кого я не видела. — Мертвая она мне ни к чему.
Ни к чему. Ну, конечно. Какими бы ни были его причины оставлять меня в живых, они родились не из сострадания. Мимолетное утешение, которое я почувствовала в его руках, скисло, сменившись пустым смирением.
— Пожалуйста, — пробормотала я в ткань его рубашки. — Просто позволь мне умереть.
Его руки крепче сжали меня.
— Нет, — снова сказал он, но на этот раз в его голосе было что-то еще — нотка, почти похожая на отчаяние. — Тебе не удастся сбежать так легко, принцесса.
Мы резко остановились, и сквозь пелену лихорадки я поняла, что мы стоим перед другой камерой. Она выглядела почти так же, как моя. Старая, но с цепями, тускло поблескивающими в свете факела.
— Ей нужна помощь, — сказал Вален, обращаясь к тому, кто находился внутри.
Последовала долгая тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды где-то в темноте и хрипом моего тяжелого дыхания.
— И почему, — раздался наконец голос, низкий и грубый от явного долгого молчания, — меня это должно волновать?
Что-то шевельнулось в моей памяти при звуке этого голоса. Разговор. Неужели мне это приснилось? Я не могла быть уверена.
— Потому что это единственный способ сохранить ей жизнь, — ответил Вален; напряжение сквозило в каждом слоге. — И потому что я прошу тебя об этом.
Тихий, опасный смешок эхом донесся из камеры.
— Ты давно потерял право просить меня о чем-либо, брат.
Грудь Валена поднялась и опустилась в контролируемом вдохе.
— Ты знаешь, я бы сам вылечил ее, если бы мог.
— Но ты не можешь, — ответил голос, теперь уже ближе. Я заставила себя открыть глаза, пытаясь заглянуть за плечо Валена в камеру. Я не видела ничего, кроме клубящейся тьмы. — А я не стану.
Мой предвестник. Моя смерть. Осознание пришло само собой, но оно казалось правильным. Этот узник, это существо в цепях… он был моим предвестником. Он пришел возвестить о моем конце, проводить меня в то, что ждало за пределами этой жизни. Мои руки приподнялись, чтобы потянуться к нему.
— Она умирает, — настаивал Вален. — Она умрет, если ты ей не поможешь.
— Да, — согласился мой предвестник, звуча почти задумчиво. — Она говорила мне, что хочет умереть. Несколько раз, вообще-то. В последний раз — всего пару часов назад.
Я говорила ему это? В своем бреду шептала ли я о своем желании смерти сквозь стены? Я не могла вспомнить, но это была правда. Я хотела, чтобы это, моя жизнь, закончилось.
— Ты с ней разговаривал? — Вален перехватил меня поудобнее, и я подавила крик, когда боль пронзила голову. — Я просидел рядом с тобой два десятилетия, а ты едва ли сказал мне хоть слово — мне, своему собственному сородичу.
— Она говорит, — ответил мой предвестник. — Иногда я слушаю.
Капанье воды эхом отдалось в последовавшей тишине — мерный обратный отсчет до чего-то неизбежного.
Кап. Пауза. Кап. Кап. Пауза.
— Я сниму одну из твоих цепей, — наконец сказал Вален, и теперь в его голосе явственно слышалось отчаяние. — Если ты поможешь ей.
Цепи снова звякнули — насмешливый звук.