— Что ты делаешь? — прорычал Вален.
— Обеспечиваю уединение, — спокойно ответил мой предвестник. — Ты хочешь, чтобы я исцелил ее? Мне требуется концентрация. Твое присутствие сильно отвлекает.
— Я сниму вторую цепь только в том случае, если она вернется ко мне живой и невредимой, — сказал Вален низким, опасным голосом. — Помни об этом.
— Я помню, — ответил мой предвестник, и в его словах была тяжесть, предполагающая скорее столетия, чем десятилетия, а возможно, и тысячелетия. — А теперь замолчи или уходи. Твой выбор.
Я услышала разочарованный выдох Валена, за которым последовал звук удаляющихся шагов. Он предпочел уйти, а не смотреть на то, что сейчас произойдет. В своем одурманенном лихорадкой состоянии я почувствовала лишь облегчение.
Мой предвестник пересадил меня на коленях, устраивая нас так, чтобы моя голова покоилась в изгибе его плеча. Удушающий жар, пожиравший меня несколько дней, начал отступать, сменяясь прохладой, которая началась с макушки и потекла вниз, как чистая вода. Ощущение было настолько блаженным, что я не смогла сдержать стон.
— Лучше? — спросил он; его голос прозвучал ближе к моему уху, чем я ожидала.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, пока прохлада продолжала распространяться по моему телу, прогоняя лихорадку, которая съедала меня заживо. Это было похоже на ныряние в горный ручей после месяцев, проведенных в пустыне — шокирующе, болезненно в своей интенсивности, но отчаянно необходимо.
— Инфекция глубоко, — пробормотал он скорее себе, чем мне. — Она пустила корни в твоей крови.
Его рука переместилась к моим ступням, где были самые глубокие порезы. Я вздрогнула, когда он коснулся гноящихся ран, но его хватка стала крепче, предотвращая любую попытку вырваться.
— Замри, — скомандовал он. — Дискомфорт будет меньше, если ты не будешь с ним бороться.
Я заставила себя расслабиться, отдаваясь его прикосновениям. Его пальцы очертили края каждого пореза, и я почувствовала нечто странное. Ощущение вытягивания, словно он вытягивал боль через кончики своих пальцев. Ноющая боль утихала с каждым движением его руки, сменяясь покалывающим онемением, которое было почти приятным.
— Следующая часть будет болезненной, — предупредил он затем; его голос смягчился. — Такова цена подобного исцеления. Частица тебя, отданная добровольно.
Я не была уверена, что он имеет в виду, но все равно кивнула. Что значила еще одна частица меня? Я уже потеряла все остальное.
— Умница, — тихо сказал он; слова, казалось, вырвались у него без раздумий. Но по какой-то причине эта простая похвала вызвала слезы на моих глазах. Как давно со мной кто-то разговаривал с чем-то похожим на доброту?
Его рука переместилась на мою грудь, покоясь над сердцем. Сначала не было ничего — просто его ладонь на моей грудине. Затем, без предупреждения, сквозь меня взорвалась боль, такая сильная, что моя спина выгнулась, а зубы сжались в безмолвном крике. Я едва осознала, что он прижал мое лицо обратно к своей шее, а его сильные руки крепко обхватили меня.
Казалось, он проник внутрь меня, сквозь кожу и кости, чтобы ухватиться за что-то жизненно важное в самом моем центре.
Я заскулила ему в шею, отчаянно вцепившись пальцами в его плечи по мере того, как боль усиливалась. Это не было физической раной. Это было что-то более глубокое, более внутреннее. Я чувствовала, как он отрывает часть самой моей сущности, извлекая что-то, о чем я даже не подозревала, что это можно извлечь.
— Еще немного, — прошептал он; его губы коснулись моего виска, голос звучал сильнее, чем раньше. — Ты так хорошо справляешься. Такая храбрая.
Похвала не должна была иметь значения, не тогда, когда меня разбирали на части изнутри, но почему-то она имела. Я сосредоточилась на его голосе, на ровном ритме его дыхания, используя его как якорь на пике боли.
Затем, так же внезапно, как и началось, все прекратилось. Ощущение разрыва прекратилось, оставив после себя странную пустоту — полое пространство там, где когда-то жило что-то жизненно важное. Я обмякла в его руках, безмерно истощенная; мое тело вдруг стало слишком тяжелым, чтобы держаться прямо.
— Вот и все, — сказал он, и в его тоне явно слышалось удовлетворение. — Все закончено.
Я хотела спросить, что он забрал, какую часть себя я только что отдала, но сознание уже ускользало. Мир начал меркнуть, края реальности размывались в утешительной тьме. Последнее, что я почувствовала, это как его руки крепче обняли меня, прижимая к груди так, словно я была чем-то драгоценным, а не сломленным. Это были не холодные объятия смерти, по которым я тосковала, а нечто более теплое, более сложное, возможно, нечто, о чем я мечтала еще до этих подземелий.