Пока тьма утягивала меня на дно, я почувствовала, как губы моего предвестника коснулись моего лба — так легко, что мне могло это только показаться.
— Спи, ишера, — прошептал он. — Для смерти еще будет время.
Часть третья. Пытки.
Пробуждение лихорадки
Я очнулась от непривычного ощущения чистоты: моя кожа больше не была покрыта слоем многонедельной грязи и пота.
Осознание приходило медленно, просачиваясь сквозь туман угасающих лихорадочных снов. Мои глаза оставались закрытыми, пока я каталогизировала каждое новое открытие: грубая ткань чистой сорочки на коже, что-то податливое под спиной вместо голого камня, отсутствие того обжигающего жара, который пожирал меня изнутри. Но за этими внешними изменениями скрывалось нечто более глубокое. Пустота за ребрами, словно что-то жизненно важное было вырезано, оставив лишь эхо там, где когда-то была субстанция.
Мои пальцы скользнули к груди, нажимая на кость, словно желая подтвердить, что физическая структура осталась нетронутой, несмотря на странную пустоту. Движение отозвалось тупой болью, разлившейся по мышцам — остаток лихорадки, задержавшийся в суставах.
Я наконец открыла глаза и увидела знакомую темноту своей камеры, которая теперь стала чуть более сносной благодаря тонкому матрасу подо мной и скудному одеялу, скомканному на талии. Такие простые удобства, но они казались почти роскошью после недель на голом камне в грязи. Мои волосы тоже казались чистыми — все еще влажными на кончиках, как будто кто-то вымыл их, пока я спала. От мысли о том, что невидимые руки прикасались ко мне, пока я была без сознания, по коже побежали мурашки.
Фрагменты памяти всплывали на поверхность — бессвязные образы и ощущения с пика моей лихорадки. Голос Валена, настойчивый и напряженный. Сильные руки, поднимающие меня. Другая камера. Звон цепей и сделка, заключенная во тьме. Затем боль, не похожая ни на одну из тех, что я когда-либо знала. Разрыв не плоти, а чего-то более глубокого, более фундаментального. Разрыв самой себя.
Мой предвестник. Смерть. Другой пленник. Воспоминания сгустились вокруг него: его голос, его прикосновение, ощущение того, как меня баюкают, прижимая к нему, пока что-то вырывают изнутри меня. Казалось, он исцелил меня, но какой ценой? Какую часть себя я отдала в обмен на это нежеланное продолжение моих страданий?
Когда я заставила себя сесть, пустота в груди сместилась, как жидкая тень, послав по телу волну головокружения. Я оперлась одной рукой о пол, и когда зрение прояснилось, я обнаружила, что не одна.
Вален сидел на деревянном табурете прямо за решеткой моей камеры, наблюдая за мной с терпеливой интенсивностью. Его неподвижность была неестественной, напоминая о том, что это бессмертное существо носит кожу короля. Он моргал недостаточно часто, не переносил вес с ноги на ногу, как это сделал бы смертный. Только его глаза двигались, отслеживая каждый мой рывок и дрожь с расчетливым интересом.
Я встретила его взгляд, отказываясь отводить глаза, несмотря на усталость, все еще сковывавшую мои конечности. Тишина между нами растянулась, вибрируя невысказанными угрозами и обещаниями. Его лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала, что за этой тщательной маской что-то скрывается — возможно, удовлетворение от того, что я продолжаю существовать, или предвкушение грядущих страданий.
— Почему ты не дал мне умереть? — Мой голос, когда я нарушила тишину, прозвучал хрипло, царапая горло, как песок.
Уголки губ Валена дрогнули — не совсем улыбка, но признание нанесенного удара.
— А ты бы этого предпочла? — спросил он легким тоном, словно обсуждая погоду, а не мое горячее желание небытия.
— Ты знаешь, что предпочла бы. — Я пошевелилась на матрасе, проверяя свои все еще слабые конечности.
Вален склонил голову, по-птичьи любопытный.
— Именно поэтому я и сохранил тебе жизнь. — Он слегка подался вперед, уперев локти в колени; его черные глаза впились в меня.
Я почти рассмеялась над этой мелочной жестокостью. Ну конечно. Чего я ожидала от этого Бога? Милосердие никогда не было частью его владений. Но что-то казалось неправильным в его тоне, его ответ прозвучал пусто, как фальшивая нота в знакомой мелодии.
Тогда воспоминание прояснилось: голос Валена, прорезающийся сквозь мой бред, едва сдерживаемая ярость в нем, когда он говорил с пленником. Я вспомнила отчаяние, так не вязавшееся с контролируемой жестокостью, которую он обычно демонстрировал. В его требовании, чтобы пленник исцелил меня, был неподдельный страх, словно моя смерть лишила бы его какой-то жизненно важной цели.