Ничего.
Я прикусила губу, меня захлестнула неуверенность. Возможно, он спал, а может, у него просто не было желания со мной разговаривать. И все же я не могла отделаться от ощущения, что он там, слушает, взвешивает, стоит ли отвечать.
— Смерть? — попробовала я снова, используя имя, которое дала ему в своем бреду. Но меня по-прежнему встречала лишь тишина.
В моем голосе зазвучало отчаяние, когда я предприняла последнюю попытку:
— Пожалуйста. — Слово вырвалось как тихая мольба, обнаженная и уязвимая в воздухе темницы.
Долгий вздох просочился сквозь узкую щель в камнях, за которым последовал едва уловимый звук сдвинувшихся цепей.
— Я здесь. — Его голос был глубоким, резонирующим силой, которую я даже не могла начать постигать. — Хотя я не уверен, какое утешение может принести тебе мое присутствие.
Облегчение захлестнуло меня при звуке его голоса — доказательство того, что я не совсем одна в этой яме отчаяния.
— Вы не убили меня, — тихо сказала я, прижимаясь ближе к стене, словно могла каким-то образом проскользнуть сквозь камни, чтобы увидеть его. — Почему?
Последовал низкий звук — не совсем смешок, скорее усталый выдох, приправленный иронией.
— С какой стати мне даровать тебе милосердие смерти? — Его цепи снова звякнули. — К тому же, моя свобода стоит гораздо больше, чем прекращение твоего существования.
Его слова ранили, но я все равно прижалась лбом к прохладному камню, отчаянно нуждаясь в разговоре с ним.
— Вы обещали, — прошептала я.
— Я ничего не обещал. — В его голосе появились грубые нотки, которых не было раньше. — Я лишь заметил, что ты умираешь. Наблюдение, а не клятва.
Эта отстраненность причиняла боль. Болело все. Не тело, нет — тело казалось полностью исцеленным. Но грудь, то место за ребрами, которое теперь ощущалось пустым.
Болело все.
Я хотела умереть.
Я так отчаянно хотела умереть, что потянулась к нему, ожидая, что этот конец будет принесен его руками.
Насколько же я ничтожна, что даже смерть отвергла меня?
Я крепко зажмурилась, чувствуя, как слезы колют глаза.
— Что вы забрали у меня? — спросила я; мой голос был едва слышен даже мне самой. — Когда исцелили меня. Там… пустота. Как будто чего-то не хватает.
Тишина затянулась так надолго, что я подумала, он может не ответить. Когда он наконец заговорил, его голос смягчился, хотя легкая резкость осталась.
— Фрагмент твоей души, — тихо сказал он. — Цена исцеления. В этом мире, как и в любом другом, ничто не дается даром.
Мои пальцы прижались к груди, очерчивая линию ключицы, словно я могла найти физические доказательства этой кражи. — Вы забрали часть моей души? — Слова казались странными на языке, слишком мистическими для практичной принцессы, которой я когда-то была. И все же, после того как я видела, как мой муж превращается в бога крови, что значила еще одна невозможность?
— Лишь крошечную частицу, — ответил он, и мне показалось, что я уловила в его тоне сожаление. — Ты вряд ли будешь по ней скучать.
Но я скучала. Пустота ныла, как фантомная конечность, постоянной пульсацией того, чего больше не было.
— Она… отрастет? — спросила я, чувствуя себя глупо даже в тот момент, когда вопрос сорвался с губ.
Он выпустил воздух, почти усмехнувшись.
— Души не регенерируют, маленький олененок. То, что забрали, остается забранным.
— Значит, вместо того чтобы умереть, мое тело было исцелено, только для того, чтобы вы оторвали кусок моей души, — сказала я, сильнее прижимая ладонь к грубому камню, желая сосредоточиться на чем угодно, кроме ноющей пустоты. — По крайней мере, в смерти я была бы целой.
Тихое шуршание цепей, затем тишина на несколько ударов сердца.
— Целостность переоценена, — сказал он наконец; его тон был выверен так, чтобы почти предложить утешение. — Большинство душ и так представляют собой раздробленные вещицы — маленькие кусочки, отданные через любовь, через ненависть, через обещания и предательства. Ты лишь сделала осознанно то, что другие делают, не понимая этого.
— Это не утешает.
— Я и не пытался тебя утешить.
Тогда мы замолчали; темнота между нашими камерами была густой от множества моих невысказанных мыслей. Я чувствовала, как его манера держаться смягчается с каждым моим вопросом, но у меня был еще один, и я не была уверена, что он на него ответит.
— Вы знаете, почему Вален не мог исцелить меня сам? Он же бог, не так ли? Бог Крови. Наверняка он мог бы…
Цепи пленника яростно зазвенели о камень при упоминании Валена, заставив меня отшатнуться от стены.