— Спроси его, когда он придет в следующий раз, — сказал Смерть; его голос стал холоднее, чем прежде. — Мое терпение не безгранично, особенно когда дело касается твоего мужа.
— Я просто хочу понять…
— Зачем? — перебил он. — Изменит ли понимание твою судьбу? Облегчит ли твои страдания знание точных механизмов его божественной силы?
Я прикусила губу, ошеломленная этой внезапной враждебностью. Пустое пространство в груди запульсировало в ответ на его гнев, словно украденный кусок моей души распознал недовольство своего похитителя.
Мой взгляд сфокусировался на каменном полу; я чувствовала себя неуютно в этой тишине. Я взглянула на свой матрас, гадая, не стоит ли мне вернуться на него. Я давила слишком сильно, слишком настойчиво. Как я умудрилась так быстро оттолкнуть от себя своего единственного собеседника?
Внезапно он вздохнул. Звук неохотной капитуляции. Я услышала, как тихо звякнули его цепи, словно он потер лицо.
— Наши способности не одинаковы, — сказал он наконец отрывистым тоном. — Богу Крови нужна именно она — кровь. Она питает его силу, придает форму его воле. Без нее он… ограничен.
Я прижалась ближе к стене, жадная до этих знаний, несмотря на его очевидное раздражение. Я ничего не сказала, надеясь, что он продолжит говорить.
— Кровь могущественна, — продолжил он, — но она зависит от… совместимости. Когда инфекция опустошает смертное тело, сама кровь становится зараженной, отвергая даже влияние Бога. Вхарок не может исцелить то, что сама кровь отказывается принимать.
— Но вы смогли, — прошептала я, сохраняя голос тихим, чтобы не разрушить это неохотно предложенное общение. — Ваша сила сработала там, где его не смогла. У вас нет таких ограничений.
Его голос смягчился — на самую малость.
— Верно, — сказал он, и от этого слова в животе свернулась странная гордость. — Хотя мне требуется физический контакт, чтобы направлять свою силу, будучи в таких цепях. Кровь — это грязно. И не нужно для моей силы. Но без прикосновения я так же ограничен.
Я вспомнила ощущение того, как меня баюкали на его груди, его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, интимность этого исцеляющего прикосновения. Воспоминание послало по телу неожиданное тепло, которое на мгновение заполнило пустое пространство за ребрами.
— Так вот почему вы в цепях? — спросила я. — Чтобы не дать вам ни к кому прикоснуться?
Низкий, горький смешок эхом разнесся сквозь камень.
— Частично. Да, цепи ограничивают мою досягаемость, хотя они служат и другим целям. — Я услышала, как он протяжно выдохнул, словно контролируя свои следующие слова. — Без этих цепей у меня нет никаких ограничений. Ни в исцелении, ни в причинении вреда.
Мои глаза расширились, и я медленно отстранилась от стены, внезапно занервничав из-за этого пленника в соседней камере.
— Кто вы? — Вопрос вырвался прежде, чем я успела обдумать его разумность.
Долгое время он ничего не говорил. И тогда я поняла: он закончил со мной разговаривать. Я наконец-то задала на один вопрос больше, чем следовало.
Я отвернулась, собираясь вернуться к своему матрасу, когда услышала безошибочно узнаваемый шорох ткани о камень — едва уловимое движение его тела, меняющего позу.
— Ты, должно быть, устала. Больше обычного. — Его голос был утомленным, с оттенком чего-то, что могло быть заботой или простым раздражением. — Извлечение души обычно изнурительно для тела.
Шок прошел по мне волной. Он… интересовался моим самочувствием? Пленник, который забрал часть моей души, который еще несколько минут назад огрызался на мои вопросы, теперь спрашивал, не устала ли я? Эта внезапная перемена на мгновение лишила меня дара речи.
— Я… — Я замялась, прислушиваясь к сигналам своего тела. Усталость была, да, но было и кое-что еще — беспокойство, потребность в связи, которая перевешивала физическое истощение. — Я чувствую, что должна бы. Но сейчас я не вынесу остаться наедине со своими мыслями.
Его цепи тихо звякнули. Я представила его по ту сторону стены, прислонившимся спиной к камню, с вытянутыми ногами. Эта мысль была на удивление утешительной.
— Из-за его обещаний на завтра, — сказал Смерть. Это не был вопрос.
Я вернулась к стене, сползла вниз, пока не села, прижавшись плечом к грубому камню.
— Да.
Еще одно тихое движение цепей, и я представила, как он отзеркаливает мою позу на другой стороне.
— Тогда говори, если это помогает. Мне некуда спешить.
Сухой юмор в его голосе вырвал у меня вздох — хрупкий, надломленный звук, почти смех.