— Фил? — спросил Каллен.
Хриньяк бросил на него быстрый взгляд снизу вверх.
— Ты думаешь, речь идет о том, с кем она трахалась? Это ты хочешь знать?
— Да.
Хриньяк выпрямил спину. Коснулся рукой лысины.
— Дженни Свейл работала здесь прошлой весной. Она занималась проверкой всякой информации в отношении дел, по которым велись следствия, что-то в этом роде. Ты знал об этом?
— Я здесь редко бываю.
— Она подала рапорт о том, чтобы ее перевели на другую работу, хотела работать на улице. Отдел по борьбе с хищениями в аэропорту, который только что открылся, был не совсем тем местом, где она хотела работать, но Свейл пошла туда. Девушка хотела, чтобы ее перевели отсюда, так как подала жалобу. Она жаловалась на домогательства.
Или нужно говорить домогательства? Ты учился в колледже, должен знать, как произносится это слово.
В колледже Каллен таким вещам не учился. В колледже он учился похищать в библиотеке дефицитные книги, проникать без билета на Бродвейские шоу, правильно завязывать галстук, расстегивать бюстгальтер одной рукой, пользоваться китайскими палочками для еды.
— У Энн есть подружка, Мейбл Паркер. Она состояла в лиге адвокатов, сейчас занимается частной практикой и ведет много дел по сексуальным домогательствам. Она произносит это слово именно так — домогательства.
Хриньяк задумался о чем-то на минуту, потом сказал:
— Забавно, что ты упомянул Мейбл Паркер. Она занималась делом о краже товаров в аэропорту. Она не то чтобы отмазала Элвиса Полка, но во многом способствовала этому.
— Что ты всегда говорил? Мир — тесен.
Опять Хриньяк о чем-то задумался, потом сказал:
— Дженни Свейл жаловалась на сексуальные домогательства, — Хриньяк дотронулся пальцем до своей лысины, как будто она могла свидетельствовать в его пользу. — Она обвинила в этом меня.
Дома, прислонившись к стойке кухонного бара (после того как он весь день был на ногах, танцевал, вел машину, сидел — его бедро болело все равно, сидел ли он или стоял, но оно болело меньше, когда он стоял), Каллен пил «Корону» и слушал записи на своем телефонном автоответчике.
Одна из записей была телефонным звонком его сына Джеймса и дочери Тенни.
— Привет, папа.
— Привет, папа. Я звоню по телефону в верхней комнате. Тенни — на кухне.
— Да, точно. Здесь мое место. Правильно?
— Эй, не заводись, крошка. Я этого не говорил.
— Не называй меня «крошка», злюка.
— Великолепно. Приятно будет отцу слушать такой разговор. Давай перезвоним ему.
— Все равно он это уже услышит. И пусть слышит. Давай продолжать. Мы звоним, папа, потому что хотим знать, какой подарок сделать тебе на Рождество. Мама сказала, что ты говорил о часах…
— И Тенни завелась, потому что она подарила тебе часы на прошлое Рождество, а ты их не носишь.
— Я вовсе не завелась, и я не дарила часы на прошлое Рождество, это было позапрошлое Рождество.
— Но он их не носит.
— Я не заводилась.
— Не заводись, ладно? Папа, тут как раз продаются хоккейные перчатки…
— Джеймс.
— Что?
— Мы звоним, чтобы узнать, какой подарок он хочет, а не для того, чтобы сообщить ему, что ты хочешь иметь эти дурацкие хоккейные перчатки для этой идиотской игры.
— Что ж…
— Папа, позвони нам, хорошо?
— Пока, папа.
— Пока, папа.
— Повесь трубку, Тенни. Мне нужно позвонить.
— И кому же, женишок?
— Положи трубку, ладно?
— Кэтти?
— Положи трубку, Тенни, черт тебя подери.
— Не заводись, парень.
— Тенни, я сейчас спущусь к тебе.
— На кухню? Давай. Единственное место, где я чувствую себя в большей безопасности, чем на кухне, это — ванная. Ты никогда не заходишь ни в ванную, ни на кухню.
— Послушай, ты…
— Джо?
— А… мама? Папы не было дома.
— Тогда с кем ты разговариваешь?