На плите на слабом огне варилось мясо, а липкое варево переливалось через край кастрюли — это означало, что еда будет вкусней, чем обычно. На экране маленького телевизора, стоящего на кухне, какая-то баба просила мужика, чтобы он не уходил от нее к другой бабе. Телефон звонил, и звонил, и звонил. Должно быть, какая-нибудь знакомая матери хотела поболтать с ней о том, как в последнем фильме сериала одна баба умоляла мужика, чтобы он не уходил от нее к другой бабе. Телефон звонил и звонил, а у этой сучки не хватало мозгов догадаться, что Мириам Полк не отвечает потому, что купила себе ферму и живет в деревне.
На самом деле Мириам Полк умерла в больнице как раз в то время, когда Элвис тянул срок за какое-то преступление, о котором он уже давно забыл. Она умерла в чистой белой постели, расставшись с жизнью легко и безболезненно. Но Элвис хотел думать, что мать умерла именно на кухне, упав на пол. Умерла в своих крысиных вельветовых тапочках, умерла, как и жила — невзрачная, пахнущая сыростью, вся покрытая сальными пятнами и ушибами. Эта баба заслужила именно такую смерть, Элвис твердо верил в это. Ведь она начала встречаться с разными чуваками, когда еще училась в школе. Она перетрахалась со многими из них и забеременела от одного из чуваков. Мириам Полк была настоящей шлюхой и позволила этому чуваку делать с собой все, что он хотел, но каким-то чудесным образом ее ребенок был совершенно не похож на этого кучерявого чувака. У ребенка были другие губы, другой нос и другая кожа. Она назвала своего светловолосого, розовощекого мальчугана Элвисом в честь самого сексуального мужика всех времен и народов, все пластинки которого она хранила в бюро, стоявшем рядом с шифоньером, на котором сидели эти чертовы примерные обезьянки. Мать пела своему Элвису все песни, которые были записаны на этих пластинках, так как знала все слова наизусть. При этом она закатывала глаза и выла, подражая своему кумиру: «Люби меня — моя собака — не грусти — замшевое — разбитое сердце — Рождество — без тебя».
Элвис сожалел и о том, что пока жива была мать, не швырнул эти дурацкие пластинки в камин, чтобы она поняла, как он относится к ее чуваку, чье имя было Варнел или Джесс, или Ролан, или Джамаль, от которого она заимела розовощекого белокурого мальчугана по имени Элвис. Теперь он не мог пойти в дом своей матери и швырнуть эти чертовы пластинки в камин, чтобы она уже посмертно знала, что он думает о ее чуваке: брат его матери, этот козел, продал дом и все имущество — пластинки и этих чертовых обезьян и дворнягу, а сам уехал жить во Флориду.
Элвис встал с кровати и подошел к окну. Он поднял шторы, чтобы взглянуть, что там за окном. Ничего особенного: бетон и грязь. Снега не было, он остался на востоке, на расстоянии двадцати миль отсюда. Даже в тюрьме, где Элвис провел немало времени, было интересней, чем в этом бог весть каком мотеле, находящемся на окраине неизвестно какого города, расположенного рядом с какой-то дорогой, ведущей непонятно куда. Возможно, это была Пенсильвания, а может быть, и Нью-Йорк, Вампайр Стейт. Что бы это ни было, люди здесь никогда не видели татуировки в виде слезинок и понятия не имели, что это значит.
— У тебя грязь на лице, друг, — сказала баба, сидящая за стойкой администратора мотеля, после того как он расписался в регистрационной книге, подписавшись Майклом Гуденом. Имя он позаимствовал у одного своего друга, а фамилию — у другого. А баба достала из-под стойки салфетки «Клинекс», которые Элвис уже видел, заглянув туда — в то время как она повернулась к нему спиной — в надежде, что там может случайно находиться пистолет, все равно какой, ему было наплевать, пусть даже старый кольт, с любым пистолетом он чувствовал бы себя более уверенно, чем с этим чертовым маленьким 22-м.
Элвис не взял у нее салфетку. Он просто стоял и смотрел на бабу, разглядывая маленькое пятнышко у нее на лбу над правой бровью, размышляя о том, родилась ли она с ним или кто-нибудь ударил ее чем-нибудь, когда она была еще ребенком. А может быть, она сама только что, за минуту до его прибытия, сделала это пятнышко, вонзив ноготь себе в лоб, чтобы не сойти с ума от мысли о том, что она погубила вою жизнь, работая в этом непонятном мотеле, расположенном на окраине бог весть какого города, возле неизвестно куда ведущей дороги.
Элвис не взял салфетку, и тогда дура-баба вытащила еще одну из коробки, намотала ее на указательный палец, послюнила и, свесившись через стойку, осторожно, очень осторожно потерла щеку Элвиса под левым глазом.
— Ого, — сказала она.
Элвис знал, почему она сказала «ого», но спросил:
— Что такое?
Баба потерла еще сильнее, затем быстро отдернула руку, как бы поняв, что делает что-то не то.