Он очень надеялся выпить еще одну «Корону» и представить себе губы Энн, ее тонкие губы, целующие его, в то время как над ними вращается прикрепленный к потолку вентилятор, а за окном пылает пожар заката и доносятся крики попугаев из расположенного неподалеку зоопарка. Далеко-далеко, за горами, за долами, на террасе здания гостиницы дрянная группа с плохим вокалистом исполняла вещь группы «Дорс» «Конец».
Это было в октябре в Акапулько. Они провели неделю в гостинице, которая на самом деле была не гостиницей, а одной из лачуг, лепившихся по склону горы над городом. Правда, в этой лачуге был кондиционер и бар, а во дворе — бассейн.
Десятого октября они отмечали день рождения Энн. Ей исполнилось тридцать пять лет. Это было через семьдесят восемь дней после того, как Каллен был ранен, а его старый верный друг, Нейл Циммерман, убит. Они поехали в горы, чтобы отметить ее день рождения и потрахаться от души. Когда они прибыли туда, оказалось, что в гостинице никто не знал, что они заказали номер, и они с трудом подыскали себе подходящую лачугу.
— Благодари судьбу, что мы нашли приличный домик, — говорила Энн с местным акцентом, который она практиковала во время их путешествия. — У нас и этого могло не быть.
Их поселили в лачуге, которую обычно снимал какой-то промышленник. Хибарка была высоко в горах, и из нее открывался вид на другие домики, на бухту, на город, селение и на небо. Бассейн у них был раза в три-четыре больше, чем бассейн в других таких же домиках.
— Нам везет, — говорила Энн.
Высоко в горах, невидимые никем, кроме птиц, они разгуливали голыми в дневное время и только иногда надевали соломенные сомбреро, купленные ими в аэропорту. Они просыпались с первыми лучами солнца и плавали в бассейне, вода которого охлаждалась за ночь, смывая с себя любовный пот, которым были покрыты их тела и лица, приседая на дне как обезьяны — хотя кто мог их здесь видеть, кроме обезьян? Ну может быть, еще ястребы и попугаи. Они открывали дверь этой постройки из обожженного кирпича, забирая поднос с завтраком, который привозили для них на джипе, обслуживающем гостиницу в горах. Они ставили круглый поднос на маленький столик, когда солнце еще только вставало из-за гор, поворачивая стулья так, чтобы оказаться в теплых лучах и обсохнуть после бассейна. Они пили густой черный кофе и кислый концентрированный апельсиновый сок, ели холодные яйца, горячий бекон и непропеченный хлеб — все это было очень вкусно. Они слушали, как просыпается мир, затерявшийся в этом райском уголке. Не успев закончить трапезу, они уже хотели любить друг друга.
Энн любила взять Каллена за затвердевший член и сделать так, чтобы он кончил ей на лицо. Она утверждала, что от этого улучшается цвет лица. Она сохла, сидя на краю бассейна, а он стоял в воде, закинув ее ноги себе на плечи, и исполнял кунилингис.
Они читали книги. Он — «Воинственный клич свободы» Макферсона, а она — «Скорость» Кристины Маклой. Они дремали, подолгу плавали в бассейне, загорали до одиннадцати часов, после чего Энн звонила насчет обеда:
— Хола! Кви тал хоа? Правильно. Комнату синьора Фрэнкель. Нос гастриямериенда, пор фавор… А, сопа, холодный. Сопа фриа. Сэндвичи. Любые, а, типа все равно. Си… си… Спасибо. Хорошо… Великолепно… Хаста пронто… Пока.
Они занимались тем, что залезали в бассейн по грудь и читали стоя до того времени как им привозили обед. На них были лишь сомбреро. Только на несколько минут, когда нужно было открыть дверь и взять обед, они надевали на себя халаты, которыми снабдила их лучшая подруга Энн, Мейбл Паркер, В качестве подарка вместе с пожеланиями счастливого путешествия. Когда посыльный уходил, они немедленно скидывали с себя халаты и несли подносы с едой к столику, который стоял в тени патио. Обычно они молчали во время еды. Энн, как правило, прижимала ногу Каллена к низу своего живота. В первый же день они попробовали заниматься любовью во дворике после обеда, но было так жарко, даже в тени, что они переместились в спальную комнату, где стали по очереди надевать на себя купальные костюмы друг друга, а потом — раздевать друг друга. Это занятие им очень нравилось, они с нетерпением ждали, когда смогут заняться этим, и они проделывали это каждый день. После всего они бездельничали.