Глава 3
Пробуждение принесло с собой не ожидаемую радость нового дня, а раздражающее щекотание солнечных лучей на ресницах — будто крошечные невесомые пальчики скользили по коже, настойчиво вырывая из объятий сна. Я недовольно зажмурилась, плотнее натянула на голову шёлковое одеяло, пытаясь удержать остатки сновидений, укрыться от реальности, которая, я знала, принесёт лишь разочарование. Но настойчивый, нежный голос сестры Катарины, словно серебряный ручеёк, пробивался сквозь защитную стену дремоты, обтекая её, просачиваясь в сознание каплями чистой мелодии.
— Адая, проснись! — Катарина присела на край кровати, её рука мягко легла на моё плечо, едва ощутимым теплом прогоняя остатки ночного холода. — Все ждут тебя к завтраку.
Я открыла глаза и с тоской посмотрела на сестру. Катарина, как всегда, была воплощением утренней свежести: золотистые волосы, заплетённые в аккуратную косу, перевитую тонкой голубой лентой; сияющие голубые глаза, в которых искрились лучи восходящего солнца; лёгкая улыбка на губах, будто сотканная из первых утренних бликов. В этом контрасте я чувствовала себя ещё более потерянной и уязвимой — мои тёмные волосы спутались за ночь, а в глазах застыла тень тревоги, словно предвестник грядущих бурь.
— Что случилось? — мой голос был хриплым после сна, в нём слышалась нотка тревоги, будто натянутая струна, готовая вот‑вот лопнуть.
— Ничего особенного, — ответила Катарина, но в её взгляде мелькнуло что‑то неуловимое, словно тень скрытой мысли, быстро скользнувшая по поверхности ясного озера. — Просто все собрались внизу.
Предчувствие чего‑то неприятного кольнуло моё сердце, острым шипом проросло внутри, заставляя дыхание участиться. Я медленно поднялась с кровати, чувствуя, как тяжесть предстоящего дня ложится на плечи, будто невидимый плащ из свинца. Быстро приведя себя в порядок — пригладив волосы, надев простое льняное платье цвета утренней дымки, — я спустилась в столовую, каждый шаг отдавался глухим эхом в груди.
За массивным дубовым столом уже собрались две семьи: мой отец Артур, с его привычной строгостью и неколебимой уверенностью в своей правоте — его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а взгляд, как всегда, пронзителен и холоден; моя мать Дайана, излучающая спокойствие и мудрость — её руки, украшенные старинными кольцами, спокойно лежали на скатерти, а на губах играла едва заметная улыбка; король Эдвард с лучезарной улыбкой, обнажающей ровные белые зубы; королева Айяна, излучающая недовольство и возмущение — её тёмно‑фиолетовое платье с тяжёлой вышивкой подчёркивало напряжённую осанку, а губы были сжаты в тонкую линию; их старший сын Эдуард с хмурым выражением лица, его брови были сдвинуты, а пальцы нервно постукивали по столу; и, конечно же, Эдем Альтаир.
При виде его меня пронзила острая волна отторжения. Его приторно‑сладкая улыбка, притягательная для всех остальных, вызывала у меня лишь раздражение. Я ненавидела его. Ненавидела за то, кем он был, за то, что он представлял — воплощение всех тех правил и ограничений, что сковывали меня, словно цепи.
— У нас для тебя замечательная новость, — голос короля Вереи звенел от радостного возбуждения, эхом отражаясь от высоких сводов столовой. — Мы с твоим отцом решили, что свадьба состоится через неделю!
Слова короля Эдварда разорвали утреннюю тишину, словно удар грома, раскатом прокатившись по залу. Я замерла, чувствуя, как мир вокруг меня рушится, рассыпается на тысячи осколков, которые ранят изнутри. Взгляд невольно метнулся к Эдему. Он сиял, его глаза горели торжеством, он взял мою руку и сжал её в своей — пальцы были тёплыми, но прикосновение обожгло, будто раскалённое железо. Что за игру он затеял? Сволочь!