Я уже тянулась за каким-то сэндвичем, когда услышала грохот из туалета. Моё сердце сжалось, и я, забыв о еде, бросилась на звук.
Распахнув дверь туалета, я застыла в дверном проёме. Роуз сидела на полу, её платье задралось настолько, что я могла видеть её нижнее бельё. В руках она сжимала свою туфлю с отломанным каблуком и пыталась приладить его обратно, но её пальцы, непослушные от алкоголя, соскальзывали.
— Ничего… не получается, — бормотала она, снова и снова ударяя каблуком о туфлю, словно это могло магическим образом исправить поломку. — Почему… у меня ничего… не получается?
Её голос дрожал, и я поняла, что она говорит уже не о туфле. Эта фраза вместила в себя всё — и её отношения с Андре, и её сломанную мечту, и боль, которую она так отчаянно пыталась заглушить алкоголем.
Я опустилась рядом с ней на колени, не заботясь о том, что пол был не самым чистым. Осторожно коснулась её плеча.
— Роуз, посмотри на меня.
Она не отреагировала, продолжая методично стучать каблуком по туфле.
— Роуз, — повторила я громче. — Посмотри на меня, пожалуйста.
Только с третьей попытки она подняла голову, и я увидела её глаза — покрасневшие, опухшие, полные боли такой глубокой, что у меня перехватило дыхание. В них был не только алкогольный туман, но и чистая, незамутнённая боль человека, чьё сердце разбили на тысячу осколков.
— Всё будет хорошо, — произнесла я тихо, глядя прямо в её глаза, стараясь вложить в свои слова всю уверенность, которой на самом деле не чувствовала. — Я обещаю тебе, всё обязательно будет хорошо.
Эти простые слова, сказанные с тихой убеждённостью, сломали последние барьеры. Роуз отбросила туфлю и, издав звук, похожий на задушенное рыдание, бросилась мне на шею. Её тело сотрясалось от рыданий, горячие слёзы капали мне на шею, смешиваясь с её тушью и помадой, оставляя чёрно-красные следы на моей коже.
Я обнимала её, гладила по волосам и шептала те же слова снова и снова: “Всё будет хорошо”. И чем больше я их повторяла, тем больше понимала, что говорю это и себе тоже. Потому что я тоже нуждалась в этой вере — вере в то, что всё наладится, что боль пройдёт, что Алан вернется ко мне, что наше счастье всё ещё возможно.
Когда Роуз немного успокоилась, я помогла ей встать. Она была бледной, с размазанным макияжем, и выглядела такой хрупкой, что у меня сжалось сердце.
— Давай я помогу тебе умыться, — я подвела её к раковине и включила воду.
Она послушно подставила руки под струю, а затем плеснула водой в лицо, смывая остатки макияжа и соль от слёз.
— Я хочу домой, — произнесла она тихо, и в её голосе было столько усталости, что я почувствовала, как у меня самой навернулись слёзы.
— Мы едем, осталось немного, — я обняла её за плечи, и мы вышли из туалета.
Марк ждал нас в машине, нетерпеливо барабаня пальцами по рулю. Когда мы подошли, и он увидел Роуз — сломленную, с потёкшим макияжем, его взгляд изменился. В нём появилось что-то похожее на разочарование, смешанное с прохладным интересом. Я поняла, что он больше не видит в ней лёгкую добычу для ночного развлечения, и это меня немного успокоило.
Мы сели в машину — Роуз снова спереди, но уже не флиртовала, а просто смотрела в окно невидящим взглядом. Марк завёл двигатель, и мы выехали на ночную улицу, освещённую оранжевым светом фонарей.
Мы остановились на светофоре, и я окинула взглядом ночной город. На углу, под фонарём, стояла группа молодых людей, громко смеясь над чем-то. Парень обнимал девушку за плечи, прижимая к себе, защищая от ночной прохлады. Рядом с ними играл уличный музыкант, его гитара издавала меланхоличные звуки, которые доносились до нас даже через закрытые окна машины.
Вдоль тротуара тянулись витрины магазинов — тёмные, спящие, но всё равно красивые в своём ночном облачении. На перекрёстке стояла парочка с собакой — они, видимо, вышли на вечер прогулку, и пёс с любопытством обнюхивал фонарный столб.
Я слышала, как Марк говорит что-то Роуз тихим, утешающим тоном, но не вслушивалась в слова. Мой телефон завибрировал от уведомления. Я автоматически взглянула на экран и замерла: “Алан сейчас снова в сети”.
Моё сердце вдруг заколотилось так сильно, что я услышала его стук в ушах. Я не отрывала взгляда от экрана, как будто боялась, что если моргну, сообщение исчезнет. В следующую секунду телефон ожил от входящего вызова от Алана.
Я провела пальцем по экрану, ощущая, как дрожат руки, и поднесла телефон к уху, не отрывая взгляда от огней за окном.
— Ты звонила? — его голос, такой знакомый, такой родной, проникал прямо в сердце, заставляя меня забыть, как дышать.
— Да, я хотела…, — начала я, но это было последнее, что я успела сказать.
Оглушительный, раздирающий уши скрежет металла, резкий толчок и боль пронзившая мою голову от удара о стекло. Мир вокруг перевернулся, и я почувствовала, как нас крутит в воздухе.
Я повисла вниз головой, удерживаемая только ремнем безопасности, впившимся в грудь и плечо. Чувствовала, как теплая жидкость течет по лицу — не понимая сразу, кровь это или слезы. Я попыталась позвать Роуз, но из горла вырвался только слабый хрип.
Перед глазами плыли чёрные пятна, размывая и без того искажённую картину мира. Я слышала, как кто-то стонет, и не сразу поняла, что это я сама. А потом наступила темнота — всепоглощающая, бесконечная, милосердная темнота, которая избавила меня от боли, от страха, от всего.
Глава 64
С особым усилием я приподнимаю тяжелые, словно свинцовые, веки. Мир встречает меня размытым пятном света и неясными силуэтами. Постепенно в этом тумане проступают очертания высокого мужчины в белом халате. Он стоит надо мной, его губы движутся, но слова доходят как сквозь толщу воды. Я пытаюсь сконцентрироваться, и медленно, по слогам, начинаю различать его речь.
— Вы наконец очнулись. С пробуждением, мисс Рэмси.
Пытаюсь что-то спросить, но во рту пересохло до такой степени, что язык, кажется, прилип к нёбу. Вместо слов вырывается лишь сиплый хрип. Доктор понимающе кивает и, поддерживая мою голову, подносит к губам пластиковый стаканчик с водой.
Первый же глоток отзывается острой болью — пересохшие потрескавшиеся губы горят огнем.
— Вот так, не спешите, — мягко говорит доктор, аккуратно вытирая салфеткой каплю, скатившуюся по моему подбородку. — Маленькими глотками.
Собрав силы, я немного приподнимаюсь на локтях. Тело слушается с неохотой, каждая мышца протестует против движения. Моргаю несколько раз, чтобы прояснить зрение, и оглядываю помещение. Стандартная больничная палата — белоснежные стены, две аккуратно застеленные кровати. Рядом стоит медицинская аппаратура, испускающая монотонный, раздражающий писк, отмечающий ритм моего сердца. Стойка с капельницей бросает длинную тень на стену. На прозрачном пакете виднеются какие-то цифры и медицинские термины, смысла которых я не понимаю.