Я не понимала, почему она резко сменила тему, но внутри уже зарождалось тревожное предчувствие, что что-то не так, что-то ужасно не так.
— Мам, что происходит? — спросила я, пытаясь приподняться на кровати. Каждое движение отдавалось болью во всём теле. — Мам, скажи, пожалуйста.
Она продолжала молчать, и её молчание становилось громче любого крика.
— Мам, где Роуз? — в моём голосе нарастала паника. — Дай телефон, я позвоню ей.
Я завозилась, пытаясь подняться выше, ища глазами свои вещи, свой телефон. Мне необходимо было услышать голос Роуз, убедиться, что с ней всё в порядке. Но по маминой щеке скатилась ещё одна слеза, а за ней другая, оставляя мокрые следы на её бледном лице. Она стояла передо мной, безмолвная и сломленная, и я видела в её глазах невысказанную правду.
В этот момент что-то холодное и тяжёлое опустилось на мою грудь, сдавливая рёбра.
Я начала пытаться встать, игнорируя боль, пронзавшую каждую клеточку тела. В голове пульсировала только одна мысль: «Мне нужна Роуз! Я должна узнать, что с ней. Может, она в другой палате? Может, ей нужна помощь?»
Мама попыталась меня усадить обратно, но я оттолкнула её руки.
— Мам, что происходит?! — закричала я, и мой крик отозвался эхом в стерильных стенах палаты. — Скажи!
Требование прозвучало резко, почти грубо, но мне было всё равно. Предчувствие беды билось в моём сердце, как птица в клетке, и я не могла больше выносить эту неизвестность.
Мама встала передо мной, взяла мои руки в свои. Её ладони были ледяными, а пальцы дрожали. Она плакала уже не сдерживаясь, крупные слёзы катились по её щекам. По моим щекам тоже потекли слёзы, хотя я ещё не знала причины своего горя, но уже чувствовала его приближение.
— Нет, нет… — прошептала я, смахивая влагу с лица. — Мам?
Я смотрела на неё с мольбой, с надеждой, что она не скажет того, чего я так боялась услышать. Но она посмотрела мне прямо в глаза, медленно покачала головой, и её губы произнесли фразу, которая изменила мой мир навсегда:
— Роуз умерла.
Я не слышала этих слов. Казалось, что в тот момент, когда она их произносила, весь окружающий мир отключил звук. Я только видела движение её губ, формировавших эти два ужасных слова. Меня словно оглушило взрывной волной. На доли секунды время остановилось, и я ощутила, как из лёгких вышел весь воздух, словно меня ударили в солнечное сплетение.
Я начала мотать головой из стороны в сторону, не веря, отрицая услышанное всем своим существом. Но мама, сквозь слёзы, продолжила:
— Удар автомобиля пришёлся на её дверь, где она сидела. Она была не пристёгнута, и…
— Нет, нет, мама! — я закричала так громко, что у меня заболело горло. Я схватила её руки, сжала их с такой силой, что побелели костяшки моих пальцев. Мне казалось, что если я буду держать её достаточно крепко, то смогу остановить поток этих ужасных слов. — Что ты говоришь, мама?! — кричала я, задыхаясь от рыданий.
Слёзы текли по моему лицу непрерывным потоком, застилая глаза, капая на больничную рубашку. Каждый вдох давался с трудом, как будто мои лёгкие забыли, как работать.
— Дочка, мне так жаль, — прошептала мама, и её голос дрожал от горя.
— Мама, замолчи, замолчи! — я прижала палец к своим губам, показывая ей «тише, тише», словно если она перестанет говорить, правда исчезнет, растворится в воздухе, и всё станет как прежде.
Мама попыталась ещё что-то сказать, но я уже не слушала. Я попыталась встать с кровати, сорвав с руки капельницу. Острая боль пронзила всё тело, и я упала на колени, как подкошенная.
Мама оказалась рядом, на полу, обнимая меня трясущимися руками. Я пыталась подняться, но ноги не слушались — слабые, чужие, они подкашивались, отказываясь держать вес моего тела. К физической боли, пульсирующей в каждой клетке, присоединилась душевная — острая, режущая, невыносимая, как тысяча ножей, вонзённых одновременно.
Я начала думать лихорадочно, бессвязно: «Этого не может быть. Роуз не могла умереть. Я обещала ей отвезти её домой, я обещала ей, что всё будет хорошо, я обещала…»
Воспоминания обрушились на меня как лавина. Роуз, смеющаяся над моими шутками, Роуз, делящаяся своими мечтами о будущем, Роуз, плачущая у меня на плече из-за Андре, Роуз, сжимающая мою руку в знак поддержки, когда мне было плохо… И теперь её нет. Навсегда нет. Никогда больше я не услышу её голос, не увижу её улыбку, не почувствую тепло её объятий.
Слёзы душили меня, я не могла сделать вдох. Боль накатывала волнами, каждая сильнее предыдущей, и мне казалось, что я тону в океане горя. В груди было так тесно, что сердце, казалось, вот-вот разорвётся на части.
Я представила себе Алана, узнающего о смерти своей сестры… О, Господи, Алан! Каково ему сейчас? Потерять родную сестру, свою кровь, часть своей души. От этой мысли меня накрыло с новой силой. Рыдания переросли в вой — первобытный, нечеловеческий звук, идущий из самых глубин моего существа.
Я начала кричать, забыв о том, что мы в больнице, забыв обо всём на свете. Мне хотелось выплеснуть всю боль, которая разъедала меня изнутри, как кислота. Я кричала имя Роуз, снова и снова, словно надеясь, что она услышит и вернётся. Мама пыталась меня успокоить, обнимая и шепча что-то утешительное, но я вырывалась из её рук, не в силах принять её утешение, не готовая смириться с реальностью.
В палату вбежали люди в белых халатах. Звуки их шагов, их голоса доносились до меня сквозь пелену истерики, как из другого измерения. Несколько сильных мужских рук подняли меня с пола и попытались уложить обратно на кровать.
Я сопротивлялась с неожиданной для меня самой силой — царапалась, брыкалась, извивалась, как пойманное животное. Я выла, как раненый зверь, из последних сил борющийся за свою жизнь.
Я снова увидела медсестёр, одна из них держала в руках шприц. Мои руки держали крепко, для верности фиксируя их к бортикам кровати, пока игла входила в плоть. Я почувствовала укол, а затем знакомое тепло, разливающееся по венам — лекарство, которое должно было успокоить меня, погрузить в забытьё.
Перед тем как меня полностью поглотила темнота, в голове мелькнула последняя мысль: я хотела уснуть и больше не просыпаться, не хотела верить в настоящее, не хотела жить в мире, где нет Роуз. Может быть, если я буду спать достаточно долго, всё изменится? Может быть, это просто кошмарный сон, и я проснусь в своей комнате, а на телефоне будут пропущенные звонки от Роуз?
Последнее, что я увидела перед тем, как сознание окончательно покинуло меня — это заплаканное лицо мамы, склонившейся надо мной. Её губы шевелились, но я уже не могла разобрать слов.
И тьма снова поглотила меня. Милосердная, бесчувственная тьма, где не было ни горя, ни боли, ни невыносимой правды о том, что люди уходят навсегда, и ничто — ни слёзы, ни молитвы, ни проклятия — не может вернуть их обратно.