Никогда.
Обжигающий жар окатил мою шею, и тьма заползла в уголки моего зрения. И все же я должен был контролировать ярость. Я нуждался в нем.
— Я предлагаю тебе сделку.
Глаза шакала впились в меня.
— У тебя нет ничего, что мне нужно, кроме девушки.
Моей пары.
Каждый инстинкт побуждал меня ударить, растерзать его, хотя бы на мгновение, пока он оставался в моих владениях. Но мой гнев не помог бы Саманте, а она была единственным, что имело значение.
Трясущимися от ярости руками я отбросил топор, и мой разум начал проясняться.
— Ты беспокоишься о Саманте, но позволяешь Королеве Бессмертного Двора бросать тебе вызов.
— В конце концов королева будет моей, — сказал шакал.
Его поза была небрежной, но я почувствовал раздражение в его голосе. Хорошо.
— Она и ее двор столетиями бросали вызов смерти, и пока она способна красть магию с моей земли, она никогда не будет твоей. Она раздает бессмертие тому, кого выберет, и продолжит издеваться над тобой.
Открыватель превратился в человека в размытом пятне тьмы. Его черный мех превратился в полуночное одеяние, но глаза остались глазами шакала, желтыми и полными ненависти.
— Ты насмехаешься надо мной, укрывая эту девчонку.
Я обошел его кругом, зная, что теперь заинтересовал его.
— Я заглянул в сердце дворца Айанны и знаю, как забрать бессмертие из ее рук. Я предлагаю тебе королеву и ее двор в обмен на жизнь Саманты.
— Ты ничего не сможешь сделать, пока заперт в своей тюрьме, Бог Волков, — выплюнул он.
Я подошел ближе, напоминая ему, в чьих владениях мы находимся.
— Я могу сделать достаточно. Я знаю, как сломать ее. Саманта — ключ. Но я не буду рисковать ею, пока не буду уверен, что она выживет, — сказал я. — Откажись от своих прав на ее душу, и у тебя будет еще сотня таких, которые веками были недоступны тебе.
Губы Открывателя растянулись в усмешке.
— Я терпеливый бог, Кейден. В конце концов, я заберу их души, точно так же, как я заберу ее. От судьбы никуда не деться.
Гортанный рык эхом отозвался во мне.
— Подумай о том, что я предлагаю! Айанна бросает тебе вызов, и все же ты придираешься к одной-единственной душе?
Он шагнул вперед, так что нас разделяли считанные дюймы.
— Я выполняю свой долг, потому что я уважаю правила нашего мира, даже если ты и Судьбы — нет.
Я стиснул зубы, моя челюсть хрустнула от напряжения.
— Неужели одна душа стоит сотен? Саманта для тебя ничего не значит.
— Она не значила, пока Луна и Судьбы не вырвали ее из моих объятий. Теперь она значит для меня все. Моя честь не будет попрана. Я потребую то, что принадлежит мне по праву.
— Ты не бог смерти, во что бы ты ни верил, — огрызнулся я. — Она не твоя.
Ярость вспыхнула в его глазах, когда мои слова разбередили старые раны.
— Саманта смертная. Она умерла. Мой долг — переправить ее душу во тьму, и я выполню свой долг — концепцию, которую ты, похоже, не понимаешь.
Я усмехнулся. Я понимал долг. Это было не по отношению к правилам, а по отношению к моей земле и народу… и к моей паре.
С насмешливым видом Открыватель повернулся и зашагал в тень.
Черт. Я не мог поверить, что делаю это.
Выругавшись себе под нос, я тенью подошел к краю светового кольца и широко раскинул руки.
— Должно же быть что-то, что я могу тебе предложить.
— Ты уже дал мне единственное, чего я когда-либо хотел от тебя, Кейден: страдание. Кем бы ни была для тебя эта женщина, это разрывает тебя на части. Отчаяние написано на твоем лице и эхом отдается в твоем голосе. Это музыка для моих ушей, Бог Волков, — он обнажил зубы в торжествующей и хищной ухмылке. — Когда я, наконец, заберу ее у тебя, я буду смотреть, как ты скорбишь, бушуешь и рыдаешь, бессильный остановить меня. В тот день моя душа будет полна.
Мои когти вырвались из левой руки, а топор в правой образовал венок теней.
— Я никогда не позволю тебе заполучить ее, гребаный ублюдок.
Он попятился, вспомнив о силе, которой я обладал в своем собственном царстве. Бросив последний взгляд, он прыгнул к краю круга, снова приняв облик шакала.
— В конце концов, она будет моей, Бог Волков. Я обещаю тебе это.
Его фигура растворилась в тени, и пламя снова из синего стало красным. Открыватель исчез, но его злобная ухмылка осталась в моей памяти, насмехаясь надо мной за то, что я снова подвел свою пару.
Я запрокинул голову и заревел.
Ветви над головой затряслись, но мое горло не могло выпустить ярость, кипевшую во мне. Я метнул свой топор в ночь. Он глубоко вонзился в ствол дуба, и я направил в него свою магию, направляя свою ненависть и ярость через темные потоки тени, которые привязывали меня к топору. Дерево содрогнулось и изогнулось, а затем его ствол раскололся пополам. Вокруг меня дождем посыпались щепки, но разрушение не принесло мне облегчения.