Да, он и сам собирался попрощаться с ней и уйти. Но уйти не к другой, в поисках более лучшей и комфортной жизни. И именно поэтому ее признание болезненно отозвалось в его душе.
Да и вообще, он даже начал сомневаться, хочет он от нее отказаться или нет. Ведь она могла поколебать его решение отправиться туда. Он только сейчас начал понимать, как сильно ее любит. А ведь любовь, пользуясь полнотою своей власти, имеет эгоистичное свойство обесценивать все, что не имеет к ней отношения.
В этом и состояла вся разница между сказанным ею и тем, что он собирался ей сказать. Вовсе не его тщеславие было задето ее признанием, а чувство. Одно дело, когда ты расстаешься с человеком, потому что так надо, понимая, однако, что он все еще к тебе не равнодушен. И совсем другое – когда человек, от тебя отвернувшись, по доброй свой воле уходит к другому. На душе его был тот неприятный осадок разочарования, который на миг делает безвкусным и серым всю окружающую действительность.
Но можно ли в самом деле ее за это винить? Ведь он знал, по личным наблюдениям и прочитанным по психологии книгам, что женщины, несмотря на всю свою эмоциональную уязвимость, по самой своей природе так устроены, что их волнует благополучие собственного потомства, пусть оно даже еще и не появилось на свет. Эта материнская жертвенность чувственным, особенно обостряется к двадцати пяти годам, когда разум, благодаря знаниям и опыту жизни, начинает доминировать над тем поэтическим чувством, которое в юности способно заглушить здравый смысл. Вот и Вика, руководствуясь – осознанно или бессознательно – этим материнским инстинктом, возможно, сделала свой выбор не в пользу Мансура.
Пока он сидел, перебирая эти мысли, из прихожей вдруг послышалось, как дергается ручка входной двери.
Дверь тихо отварилась, кто-то вошел, закрыл за собой дверь и, медленно стуча каблуками по ламинированному полу, зашагал в сторону гостиной, где сидел Мансур. После седьмого стука каблука по полу, в комнате воцарилась тишина еще более мертвая, чем она была до этого. Потом послышался запах – знакомый запах ее духов, разлившийся по всей гостиной.
Мансур, еще когда дернулась дверная ручка, догадался, что это она, и теперь, сидя в кресле к ней спиной и вдыхая приятный аромат ее духов, лишь сильнее в этом убедился.
– Проходи, присаживайся, – сказал он спокойно, – тем более, сейчас у тебя и выбор не так велик, как тогда в Москве.
– Предпочел бы, чтобы я тогда села в другое место? – спросила Вика спустя некоторое время, стоя у входа, левым плечом прислонившись к дверному косяку.
– Уж тогда было бы проще, – ответил он. А потом добавил: – хотя, «проще» в моей жизни никогда не было.
– Как и в моей, – ответила она, а после прошла вперед. Поставила сумку на стол, подошла ко второму креслу рядом и присела.
Наступила тишина.
– Не находил нужных слов, – сказал он.
Она вопросительно взглянула на него.
– Ты ведь пришла спросить, почему я не отвечал? Ну вот я и говорю, что не находил нужных слов.
– Ты? Нужных слов? – Она грустно усмехнулась.
Они оба смотрели в окно напротив. Лунный свет пробивался через тонкие тюлевые занавески, тускло, вместе с электрическим светом из прихожей, освещая комнату, в которой снова воцарилось безмолвие.
– Что пьешь? – спросила она наконец, взглянув на стакан, который стоял на журнальном столике между ними.
– Сок, – коротко ответил Мансур, продолжая глядеть в окно.
– Жаль, что это не водка, – сказала она, и, взяв стакан, залпом, словно небольшую рюмку водки, выпила все его содержимое, после чего с шумом поставила стакан на место.
– Тебе не стоило утруждать себя приездом. Ведь все, что ты можешь сейчас сказать…
– Да, знаю, – прервала она его. Знаю, что все, что я могу сказать, тебе и так известно. Потому и сижу молча, думая, что же такого непредсказуемого сказать. Но пока в голову ничего оригинального не лезет.
– Не мучай эту прелестную головку. Она тебе еще пригодится. Для расчетов.
– Хороший сарказм.
– Да нет, – сказал он. А потом, чуть погодя, добавил: – Но ты не поэтому молчишь.
– Разве?
– Да. Ты молчишь потому, что сама не можешь найти оправдание своему поступку. А когда человек не может себя оправдать, ему вдвойне трудно оправдаться перед другим. Но, повторяю, тебе не стоит себя мучить. Поверь, в этом нет никакой необходимости.
– Но ты ведь меня не прощаешь?
Мансур молчал.
Она продолжила:
– Я ведь могла ничего и не говорить…
– Только не надо этого, – сказал он. – Я не какая-то государственная машина правосудия, чтобы смягчать приговор из-за явки с повинной. Я живой человек. Хотя, и приговора-то никакого нет. Как видишь, я тоже молчу