Но любовь увядающая непременно переходит в войну, с ее подозрениями, обвинениями и печальным исходом, где нет ни победителя, ни побежденного. Потому что тот особый прекрасный мир уже безвозвратно потерян для обоих.
Да, сказал он себе мысленно, это все правильно, это так и есть, но, черт возьми, почему, почему я не могу ее забыть и возненавидеть? Ведь это неправильно все еще ее любить, это глупо и бессмысленно.
Затем он вдруг вспомнил девушку, с которой познакомился в библиотеке. Жизнь, все-таки интересная штука: что-то начинается и кончается ничем в течение одного дня, а что-то, имея такой же итог, тянется месяцами или годами, порождая нежные чувства… Те чувства, которые потом, под воздействием разочарования, превращаются в острое жало, жалящее прямо в сердце того, кто ранее их – эти чувства – испытывал и ими был осчастливлен.
Губы его, от назидательной мысли, вдруг искривились в горькой усмешке. Да, подумал он, селяви. А потом тихо вслух произнес: «Это и есть, черт бы ее побрал, жизнь, – она такова». И он разразился неистовым хохотом, который прекратился так же внезапно, как и начался. Громкий истерический смех в одну секунду был прерван тяжелым ударом печали. Мансур глубоко вздохнул и встал.
Он устал сидеть, устал думать, но деваться было некуда. Спать он не мог – знал, что не уснет. Теперь его уже более ничто и никто в этом чужом городе не держало – вдруг внезапно исчезли все надежды. Он даже поразился той значимости, которая имела Вика для него, поразился той важной роли, которую она играла в его надеждах на жизнь. И вот теперь ее нет, и смело можно идти дальше.
Но теперь, когда, казалось бы, все вопросы, сомнения и надежды отпали, появились другие вопросы, вернее, один вопрос: зачем он едет? Если он, сам того не до конца сознавая, сомневался ехать ему или нет из-за Виктории, и если решил поехать, когда она ушла к другому, то не значит ли это, что он… Он вдруг испугался, что его решение отправиться на войну проистекает не из добровольной готовности принять смерть во имя высшей цели, а что это есть всего лишь некий суицидальный эскапизм – бегство, с помощью смерти, от тягостных условий жизни, завуалированное богоугодной жертвенностью. Он мучительно думал об этом, пытаясь понять истинный мотив задуманного дела и боясь, что он, этот мотив, может быть заключен в неприятии собственной судьбы.
Мансур никогда не роптал на свою судьбу. Он, как ему казалось, довольно хорошо понимал мудрость и тонкость предопределения (в той мере, в которой человек вообще способен это понять), и поэтому открытых вопросов на этот счет у него не было. Было лишь то возможное понимание, которое мерно уходило в область высшей, скрытой от человеческого разума, тайны. И он довольствовался этим пониманием. Так что, вряд ли это решение отправиться на войну – есть бегство к спасительной смерти от уготованной ему доли в жизни. Но, спрашивал он себя, пошел бы он на это, если бы в тот вечер к нему домой не ворвались полицейские? Нет, отвечал он, и тут же оправдывал себя, говоря: «Но разве я еду туда от безысходности? Разве нет у меня возможности поехать в другое место?». Безусловно, такая возможность у него имеется, а значит, едет он на войну не от безысходности. «Но, – не унимался внутренний голос, – ты же мог и не поехать, если бы Вика пожелала с тобой остаться? Ты в глубине души понимал, что она может поколебать твое решение». – «Да, осознавал, черт возьми! – отвечал он этому неслышному голосу внутри. – Но ведь я тут две недели проторчал, так с нею и не связываясь, именно потому, что осознавал эту слабость. К тому же, если бы мне тогда удалось связаться с Салманом и выехать из этого города, я так ей и не позвонил бы. Так что, нету повода сомневаться в чистоте и искренности моих намерений!».
Внутренний голос замолчал. Но Мансур был взволнован и не находил покоя. Мысли и сомнения распирали его изнутри. Он не знал, что ему делать, как быть, какое решение будет верным в сложившейся ситуации. Он запутался. Он ненавидел жизнь и любил ее, ему не хотелось ни жить, ни умирать. «Кто ты такой? – спрашивал он себя, шагами меря комнату. – Скажи мне, что ты такое? Может ты, – отвечал он себе, – пребывающий в нерешительности жалкий трус, в котором, однако, достаточно гордости, чтобы боязливую сущность свою презирать, – силою воли вызванным чувством собственного достоинства идя ей – сущности этой чертовой – наперекор? Или ты есть нечто иное?