Он ходил взад и вперед и все думал и думал.
И все-таки, рассуждал он, жизнь – удивительная штука, которая предстает перед человеком с самой неожиданной стороны. Удивительны и мы, люди, что проживаем свои странные жизни в этом поразительном мире, – проживаем, исполненные непостоянства и колебаний. Мало кто из тех, кто себя знает хорошо, способен сделать выбор, до конца будучи уверенным, что это раз и навсегда… Лишь смертью прекращается тот извечный бег в поисках лучшего в жизни, лучшего в этом мире, где в бесконечном круге очарование чередуется с разочарованием.
Тут, проходя мимо книжного шкафа, на полке, среди множества книг, он заметил одну, которая показалась ему особенно знакомой. Включил свет. Так и есть, это «Преступление и наказание» Достоевского. Он взял эту книгу. Первая мысль его была об Аслане из интерната, обещавшего ему, Мансуру, прочитать эту книгу до самого конца. Потом он вспомнил Амирхана, который однажды подошел к нему и спросил:
– Мансур, а если бы сейчас снова началась война, ты пошел бы воевать?
Мансур тогда, улыбнувшись, задал ему встречный вопрос:
– А почему ты спрашиваешь?
– Я в ютюбе видел ребят моих лет и даже меньше, которые сражались на прошедших войнах. И вот я задумался и спросил себя: будь я на их месте, пошел бы я или нет.
– И что ты на это ответил?
– Знаешь, – сказал он, после недолгих раздумий, – если бы сейчас началась война, я взял бы свой страх, проглотил бы его, или бросил бы на землю и растоптал, а потом пошел бы на войну… Я знаю, это было бы нелегко, ведь я люблю жизнь, люблю играть в игры разные, гулять люблю; мне хочется жениться, детей воспитывать, хочется посмотреть, каким я буду во взрослой жизни, чего добьюсь и все такое… Да, идти на войну, несомненно, было бы нелегко, но все же это было бы для меня гораздо легче, чем жить, постоянно думая о собственной трусости.
А потом уже Мансур взглянул на книгу у себя в руках и подумал про ее главного героя – Раскольникова, который зарубил двух старух и мучился моральным вопросом, спрашивая себя: «Тварь я дрожащая или нет?». Как же сложно, подумал Мансур, стоя у книжной полки, как же сложно жить, когда внутри тебя сидит клокочущий радикал, не принимающий порядки современности, но когда в то же время природа у тебя смиренная и ровная; как же тяжко жить с противоречивой сущностью, когда ты сам с собой в конфликте; и когда прошлое, от которого ты отошел годами, взглядами и надеждами, не желает тебя отпускать. И ты все ждешь, пока, подобно Раскольникову, чтобы окончательно в себе разобраться и выяснить, тварь ты дрожащая или нет, пойдешь на риск, оправданный хотя бы тем, что так ты сможешь познать себя и цену себе. «Так тварь я дрожащая или нет?» – вслух спросил он себя, и тут же мысленно себе ответил: «Грош цена жизни, проходящей в страхе и нерешительности, даже если во всех внешних формах она благоприятна. Порабощенный страхами и удобствами бытия влачит самую незавидную и жалкую на свете жизнь, – жизнь, которая со всею полнотою проживается и ощущается лишь в миг преодоления препятствий, когда побеждаешь, в первую очередь, самого себя, превозмогая все формы жалких фобий. И стоит ли этот миг, преходящий миг земного пребывания, того, чтобы себя не уважая за него цепляться?»
Он положил книгу на место, вернулся к креслу, сел в него, оперся локтями о колени и с силой протер ладонями лицо, словно смывая ими въевшееся в голову и душу бремя тяжких переживаний и буйных мыслей. Затем он откинулся на спинку, кладя руки на подлокотники, и с бездумной тяжестью в глазах уставился в пространство, неспешно покручивая кольцо на руке.
Нет, отвечал он себе, я не тот жалкий хлюпик, обида на собственную судьбу которого вынуждает свести счеты с жизнью. Не пугают меня и трудности – я в них вырос и ими закален. И никогда ни превратности жизни, ни тяготы испытаний и ненависть к самому существованию, ни великое отчаяние, ни потеря родных людей не могли заставить меня даже задуматься о том, чтобы только из-за этого я мог желать себе смерти. Иногда я боялся смерти до умопомрачения, а иногда бросал ей вызов, безумно ее желая. Но не обида, злость и отчаяние меня к этому толкали.
Но, продолжал он думать, я человек – тот человек, который «сотворен слабым». Он меня таким сотворил, и я не могу, ни силою воли, ни силою разума или веры, быть не тем, кем сам Бог пожелал меня сделать. В этой слабости, немощности, уязвимости и заключается суть испытаний. И я испытуем, и сознание этого факта наделяла меня достаточной силой и стойкостью, чтобы с достоинством проходить тяготы жизни.