– Алло, Вика! Ты не так все поняла, погоди! Ты сейчас где? – проговорил быстро Андрей.
– Ты ее любишь? – спросила она просто.
– Да при чем тут это? Я тебе все объясню. Где ты сейчас? Ты дома? Я приеду!
– Да или нет?
– Ну послушай, давай я приеду и мы с тобой спокойно обо всем погово…
Не дав ему договорить, она отключила связь и выключила телефон. Теперь уже все было понятно, – исчезла всякая основа для надеж и сомнений. Она поступает совершенно правильно, и другого выбора у нее просто нет. Он ее любит. Теперь она вернулась и… Да что об этом думать? Все и так ясно дальше некуда.
Вика вдруг поразилась тому, с каким хладнокровием она ко всему этому относится. Она даже не плачет. А слезы – так это всего лишь слезы не оправдавшейся надежды, но теперь и они уже высохли. «Значит, – заключила она, – я его все же не люблю. Я всего лишь пыталась и желала поверить в эту любовь, но это не была любовью. Это был самообман».
И тут она вспомнила про Мансура. Где же он сейчас и чем занят?
По прилету в Краснодар, она взяла такси и сразу же направилась к своей второй квартире, где жил Мансур. В ней оставалась надежда, что он все еще находится там, хоть и знала прекрасно, что это маловероятно.
Быстро взбежав по лестнице наверх, она дернула ручку двери – заперто. Проведя рукой поверх наличника, нащупала ключ, и всякая надежда тут же померкла. Открыв дверь, она вошла и, с замиранием сердца приговаривая «Мансур», сама не понимая, зачем она это делает, обошла все комнаты, чувствуя при этом, как звучавшая в ответ тишина и пустота помещений наводят на нее нестерпимую грусть. Ей казалось, что она задыхается – от волнения и потому, что в квартире, которая не проветривалась долгое время, царили духота и не совсем приятный запах. Она вернулась в гостиную, включила свет, чтобы хоть как-то развеять мрак души. Потом отварила створку окна и опустилась на то самое кресло, в котором сидела в ту последнюю ночь, когда они здесь были вместе.
Не успела она присесть, как вдруг заметила на столе сложенный листок. Поняв, что это и от кого, она быстро схватила его и, не раскрывая, замерла, давая отойти нахлынувшим чувствам. Зная, что записка от Мансура, ей захотелось продлить этот миг. Ведь как только она это прочтет, он, написавший эти строки, исчезнет, а вместе с ним исчезнет и всякая надежда вновь услышать и увидеть его, исчезнет надежда прочитать хотя бы слово от него. А до тех пор, пока она не раскрыла это письмо, он находится в будущем. В близком будущем, которое скоро, как только ею будет прочтена эта записка, станет безжалостным прошлым. Она вдруг заметила, как у нее от волнения дрожат руки. Затем взгляд ее упал на вздрагивающий в руке лист белой бумаги, потом она посмотрела в окно напротив. Вика медленно положила письмо обратно на стол, подошла к окну и взглянула на улицу. Ее окутала та же опустошающая печаль, что окутывала Мансура в этой комнате в тот миг, когда она, сказав «прощай», выскочила за дверь.
Внезапно развернувшись и быстро подойдя к столу, она схватило листок, села в кресло, развернула и стала читать.
«Я надеюсь, – писал Мансур, – что в тот миг, когда ты начнешь читать эти скудные строки, ты будешь счастлива и довольна жизнью. Но если это будет не так, то не позволяй себе впасть в отчаяние. Помни, жизнь, это всего лишь череда случаев – приятных и не очень. Но ты, конечно же, будешь счастлива, – я в это верю и искренне тебе этого желаю.
Не буду много писать, занимая твое драгоценное время уже лишенными смысла словами. Скажу лишь, что причина твоих шестилетних страданий и угрызений совести устранена сегодня вечером. Мне терять все равно было нечего, так что, можешь не благодарить.
Искать меня – если и надумаешь – не пытайся, вряд ли из этого что-либо выйдет. Я уезжаю, и уезжаю далеко и, скорее, навсегда. Был рад знакомству с тобой, хоть итог этого знакомства и не таков, каким я его себе порою представлял.
Спасибо тебе за то, что ты сделала для меня. Спасибо за все, за те долгие дни счастья, что я испытывал, зная, что ты есть, думая о тебе и общаясь с тобой. Ты смогла ненадолго осветить мою унылую жизнь давно позабытой радостью, которую мне вряд ли дано испытать повторно».
Она в один миг проглотила эти строки. И у нее было такое ощущение ненасытности, которое бывает у путника в знойный день, томимого жаждой, которому позволили сделать лишь один небольшой глоток прохладной воды. Ей хотелось читать и читать его слова, столь беспощадно и внезапно оборванные. Она была готова читать сутками, сколько бы он ни написал. Но слов было безжалостно мало.