– Мансур, это же дети с покалеченной жизнью, – ответила Мадина.
– Но ведь и у меня детство не сахар было. Как, впрочем, и вся жизнь. Но вырос же нормальным человеком.
– Может и они вырастут, у них же переходный возраст. А подростком ты тоже был не подарок.
– Ну, я-то хоть старших уважал.
– Но ты, в отличие от них, не рос беспризорным сиротой. Их воспитала сама их неприглядная жизнь. Не они же выбрали себе такую судьбу, и ты должен это понимать. Будь с ними помягче, и они обязательно это оценят, может и не сразу, но обязательно когда-нибудь они это вспомнят, и это станет для них примером.
– Примером чего, мама? Да они ничего не ценят.
– Примером того, какое влияние на человека способно оказать добро. Они чувствуют это влияние, просто не могут его пока понять и выразить. Я, как ты знаешь, потеряла свою мать в возрасте семи лет. Мне по сей день ее очень не хватает. Ее слова и наставления всегда с нежностью, теплотой и особым смыслом звенели и до сих пор звенят в моих ушах. А слова мачехи после нее, – хоть тоже были полны доброты и смысла, – я толком и не помню. Это потому, что она не могла любить меня и быть ко мне столь доброй, как мать. Но все же, у меня и отец был, и был он отцом хорошим и заботливым, и мачеха меня не обижала. Но что со мной стало бы, не будь и их – я и представить не могу. А у них всего этого нет. Так что, помни об этом, когда будешь с ними работать. Помни, что и они не могут тебя понять в той же степени, как и ты их, – она замолчала, вздохнула, а потом сказала: – А теперь поешь, а то совсем остынет. И да, приведи их как-нибудь к нам на обед или ужин, я приготовлю чего-нибудь вкусненького.
Мансур, ответив «хорошо», нежно взял сидящую рядом мать за голову, притянул к себе и поцеловал в висок, а после принялся за еду.
__________
С тех пор, как не стало старшего брата, он с матерью был особенно мягок. Эта потеря сильно надломила ее, сделала более чувствительной, а иногда и откровенно раздражительной – она могла легко обозлиться или обиженно заплакать. За те девять лет, что прошли с момента гибели старшего сына, Мадина совсем осунулась, внезапно состарилась, появились проблемы со здоровьем. Мансур уже давно понял, что хоть и считается, что родители всех своих детей любят одинаково сильно, но что к некоторым они все же бывают особенно привязаны: то ли из-за жалости к слабым и нездоровым, то ли из-за некоего душевного единения, которое у одного из родителей бывает с тем или иным его ребенком. Такая привязанность была между старшим братом и матерью Мансура.
Он никогда не забудет то мгновение, когда мать, словно умалишенная, сидя у изголовья лежащего на ковре все еще холодного тела своего первенца, которого недавно привезли из морга, – покачиваясь взад и вперед, со стеклянными глазами, издавая странные звуки, наподобие тоскливого воя, проводила рукой по его холодному лбу и волосам. В эту минуту она никого не слышала, не видела, и вообще мало что соображала. В ней не было ни сил, ни здравого рассудка, чтобы просто осознать случившееся, биться в истерике и рыдать, как это, в подобных случаях, обычно делают другие матери. Она как бы сразу, от постигшего ее удара несчастия, лишилась всех чувств и способности что-либо понимать.
Мансур, заметив ее в таком состоянии, не на шутку тогда испугался. Он подошел к ней, сел напротив рядом – так, что голова покойного находилась между ними, – нежно взял ее опущенное лицо обеими руками, поднял и, смотря ей в глаза, спросил: «Мама, ты меня слышишь?». Она странно взглянула на него, будто видела впервые, а потом, ничего не ответив, снова опустила голову и стала, как прежде, поглаживать своей нежной теплой рукой лоб и волосы мертвого сына, словно в трансе раскачиваясь взад и вперед.
Глава 10
Мансур, помня о совете матери, попытался наладить с ребятами отношения, внезапно сменив начальную строгость на участливую мягкость. Так, вскоре он начал приносить им мороженое, шоколадки, однажды купил и футбольный мяч, когда имеющийся у них лопнул. Им это доставляло некоторую радость, они благодарили его и даже как будто старались слушаться. Но потом, при малейшей ситуации, их не устраивающей, они могли заупрямиться, обозлиться на него и воспротивиться всякому его велению, словно никакого добра от него и не видели. Такие моменты вызывали в нем неимоверное раздражение и, как следствие, увеличивали его к ним неприязнь.
И тогда он в отношении них снова принял прежний холодный тон.
Когда наступала его смена, он приходил рано утром на работу, будил их и так далее по графику до окончания смены. Ни фамилий их, ни имен, ни историй жизни он не знал, а теперь уже и не стремился знать. В основном он обращался к ним прямо, без имен: «Куда идешь?», «Иди сюда… Да, да, ты»; а иногда, обращаясь к кому-либо, спрашивал: «Так как там тебя звали?». Заполняя журнал и отмечая присутствующих и отсутствующих, он тоже, произнося фамилии, был вынужден поинтересоваться, кто есть кто.