Окно комнаты Хамида выходило на улицу, и поэтому Мансур мог его вызвать, не привлекая внимания даже у членов его семья. Он легонько постучался в окошко. За полосками жалюзи показался силуэт мужчины, рука которого раздвинула шторки. Это был Хамид. Выглянув на улицу, он сразу узнал его, отворил окно и, высунув голову, взволнованно заговорил, как поскольку почувствовал, что что-то неладное привело Мансура к нему в столь поздний час.
– Какими судьбами, Мансур? – спросил он удивленно.
– Ко мне ворвались, – коротко ответил нежданный гость, зная прекрасно, что более никаких пояснений тому не требуется.
Как только эти слова долетели до слуха Хамида, Мансур чутко уловил на его лица и во взгляде весь ужас охвативших его чувств и отчаяния, вспыхнувший лишь на мгновение, но, тем не менее, успевший многое сказать. Это был миг борьбы благородной отзывчивости с извечным чувством самосохранения. Хоть обстоятельства и положение Мансура не располагали его к какой-либо форме веселья, но сейчас, заметив это секундное замешательство приятеля, он еле удержался, чтобы не улыбнуться.
– Не стой тогда там, – сказал Хамид секунды спустя. – Заходи быстро. Я сейчас отворю калитку, – и как только, желая выйти, он было отвернулся, Мансур остановил его. В душе он радовался, что не имеет к этому и так настрадавшемуся человеку с доброй душой просьбу, могущую оправдать его опасения.
– Послушай, я не убежище у тебя искать пришел. Не хочу, чтоб у тебя из-за меня были проблемы. Мне нужно немного денег, чтобы уехать отсюда.
– Сколько? – быстро спросил Хамид.
– Не знаю, – ответил Мансур.
– Погоди, я сейчас.
Он ушел. Потом, минут через пять, вернулся и, протягивая четыре тысячи пятьсот пятьдесят рублей, сказал, что это все, что у него есть. Мансур взял деньги, поблагодарил его, пообещал, что если все закончится благополучно, вернет должок, на что Хамид, с вежливым возмущением, ответил: «Не говори глупости».
–Если узнают, что я бывал здесь и навестят тебя, скажи, что я приходил, чтобы попросить денег на лекарства для матери, которой внезапно стало плохо.
– Если дойдет до этого, что-нибудь придумаю, – Хамид сделался более сочувственным, словно ему стало стыдно перед самим собой за начальное замешательство. – Послушай, Мансур, может, я еще чем-нибудь смогу тебе помочь? Если посчитаешь это для себя безопасным, то ты можешь зайти и переночевать у меня, ну или остаться сколько тебе угодно. Я спрячу тебя в подвале…
–Хамид, – мягко оборвал его Мансур, – благодарю, но ты мне уже помог. Пусть Бог воздаст тебе за это благом! Если будет возможность, скажи моим родителям, что со мной все хорошо. И спасибо за все!
– Обязательно! Обязательно скажу!
Мансур, еще раз поблагодарив его, ушел. Ему надо было где-то переждать ночь. Он вернулся к Бароновскому мосту, спустился вниз к воде, возле которой разрослись обычные для речного берега заросли: кустарники, деревья и камыши.
Стояла осень, ночи, уже прохладные, на берегу и вовсе казались морозными. Он нарвал немного травы, прилег на спину посреди кустов и укрылся сорванным растением, надеясь им согреться и заодно замаскироваться. Лицо его было обращено к безгранично обширному небу, усыпанному холодными, словно льдинки, мерцающими звездами. В иной ситуации этот вид мог бы показаться ему прекрасным и даже романтичным, мог вызвать религиозное благоговение своим величием, или же поэтическое вдохновение своим великолепием. Но сейчас это была одна из наиболее худших и хмурых ночей в его жизни.
Эти холодно мерцающие звезды, бесконечно далекие, недосягаемые, как и само таинственно темное небо, на котором они рассыпаны, и шум неспешно протекающей реки, и шелест листвы на ветру, и шуршанье стебельков камыша, – все это навевало вселенскую тоску и мрачные мысли.
Всего пару часов назад он спокойно и радостно лежал в своей мягкой и теплой постели, и мысли его были мирными, а ощущения – радостными и безмятежными.
Как же радикально и быстро все переменилось!
В последнее время у него начали появляться планы на жизнь, вырисовывались цели, формировались мечты. Но сейчас все это казалось таким далеким, нереальным и ничтожным, будто это было на другой планете и в другой жизни. За эти пару часов жизнь предстала перед ним в ином свете, и недавние мечты и мысли казались теперь всего лишь приятным сном. Теперь он разбужен, и реальность, со всею ее неприглядностью, предстала перед ним во всей своей ужасающей красе.
И вся жизнь, с далеким и недавним прошлым, промчалась у него перед глазами.