– И не получится, потому что построение идеального общества не входило в замысел Творца. Но…
– Не входило, – мягко перебил его Салман, – потому что тогда люди потеряли бы свою уникальность.
– Да, – согласился Мансур. – Потому что тогда их нужно было бы лишить права выбора и свободы воли.
– То есть лишить того, что дает им возможность грешить и ошибаться.
– И каясь в грехах, идти вперед, делая выводы из своих ошибок.
– Но многие, к сожалению, не способны ни каяться в грехах, ни делать выводы из собственных ошибок.
– Уж такова сущность большинства, – сказал Мансур. – И тем ценнее то меньшинство, что способно мыслить и поступать по совести… Послушай, Салман, – добавил он минуту спустя. – Ты нужен своей семье, ножен этому обществу.
Салман вяло усмехнулся и сказал:
– Чтобы лечить людям зубы?
– И для этого тоже.
– Поверь мне, Мансур, в этой отрасли нет дефицита кадров. Да и не та это область, где меняются людские души. Если бы проблема общества заключалась только в гнилых зубах, то все было бы намного проще.
Мансур ничего не ответил. Конечно, ему было что сказать, просто, он видел, что сейчас в этом нет никакого смысла. Твердо решивший уйти – не важно, из жизни кого-либо или из жизни вообще – уходит. Он это знал.
Салман уехал на другой день. Через пару недель, уже из Сирии, он написал Мансуру в вотсап. С тех пор, раз в неделю-две они переписывались. Салман делился со старым другом вестями о своих победах и поражениях, рассказывал о различных тамошних происшествиях, в которых мало было радостного. Несколько раз, после очередного ранения, бывший дантист писал ему из больницы.
Видя, каким важным и необходимым видит Салман свое там присутствие, Мансур давно перестал говорить ему о том, чтобы тот вернулся или остался жить в той же Турции, куда его однажды вывезли на лечение, когда его осколком ранило в живот. Едва заживали раны, он возвращался на передовую.
И вот теперь, лежа на травке, в нем потихоньку начала усиливаться мысль, которую он вначале отбросил прочь с некоторой легкостью.
Он хотел жить, хотел простых радостей жизни, но ему не дали такой возможности. Он сам на себя обозлился за свою наивность, за те желания, которые его посещали, за мечты и надежды, что он питал в отношении этой жизни. Нет, думал он, Салман все же был прав, мир этот слишком ничтожен, слишком жесток, слишком подл и коварен. И он, Мансур, больше никогда им не обманется. Судьбою ему, видимо, не суждено прожить мирную, созидательную жизнь. И он, как и всегда, примет неизбежное с достоинством.
В один миг он почувствовал такое безразличие к жизни, что пожелал встать и пойти навстречу собственной смерти, чем до самого утра терпеть эту неимоверно тягучую и невыносимо ползучую ночь, – минута тянулась словно вечность. Но он тут же успокоил себя, сказав, что это всего лишь одна ночь, которой рано или поздно наступит конец. А что последует за ней – покажет только время. И если уж ему суждено умереть, то пусть смерть его не явится к нему по причине его безрассудства и слабоволия. Он знает куда более лучший способ расстаться с жизнью – с той жизнью, за которую сейчас надо бороться, пока он не осуществит задуманное.
Но начать воплощать свой план он мог только с завтрашнего дня. Ночь ему все равно надо обождать.
Странно, думал он, это всего лишь ночь, всего лишь одна из трехсот шестидесяти пяти частей года, – часть, которая так незаметно и быстро пролетает дома, в мире и уюте лежа на теплой и мягкой кровати. Но почему сейчас кажется, что этой холодной тьме не будет конца?
Мысли и чувства, без его воли, изводили его. Временами, когда слабость человеческой сущности брала над ним верх, он проваливался в сон, но затем тут же вздрагивал и просыпался от кошмаров и холода; но реальность мало чем отличалась от самых тревожных сновидений. И он вновь, дрожа от холода, начинал думать обо всем и обо всех – особенно о тех, которых уже не было в живых. А потом и о самой смерти.
Когда же придет его время? И как это будет? Он задавался этими вопросами без ответов, пока снова мерно не погружался в кратковременную дрему.
Наконец он крепко заснул.
Глава 19
Год спустя после начала Второй войны, все большие сражения уже остались позади, и сопротивление приняло форму партизанской войны.
По вечерам в городе, перешедшем в руки российских военных, наступал комендантский час. Но именно в это время повстанческие отряды чувствовали себя хозяевами Грозного и многих других населенных пунктов.
В те времена Мурад, под покровом ночной темноты, несколько раз навещал семью. Он, в полной боевой экипировке, с несколькими боевыми товарищами, заходил к ним ненадолго, а потом, после короткой беседы за чашечкой чая, уходил обратно. Каждое такое расставание матери давалось тяжело. Она в слезах умоляла его остаться. Мурад бережно обнимал ее, целовал в лоб, говорил, что все будет хорошо и уходил. После нескольких посещений он прекратил ходить, чтобы каждый раз не освежать материнскую боль. И чтобы не видеть ее слез.