Он много рылся в интернете и читал различные труды на эту тему как западных, так и восточных – в том числе и упомянутых выше – авторов. Выдвигались разные теории: от нашествия монголов, до буквалистики, обскурантизма, фанатизма и неверного толкования Священных текстов.
Хоть изыскания эти и не удовлетворили в полной мере его пытливый ум, он все же – из своего небольшого исследования – вскоре вынес то, в чем ему часто приходилось убеждаться с детских лет, а именно – что человек несовершенен, ни в мышлении своем, ни в поведении, ни в образе жизни. И это, подумал он тогда, делает его, человека, самым уникальным существом на Земле; ибо совершенство лишило бы его воли, а воля, – без которой жизнь теряет всякий смысл, – есть самое важное и прекрасное, чем могут похвастаться люди. «Я ошибаюсь, следовательно, я существую», – мелькнуло у него в голове, и он улыбнулся этой мысли, считая ее ничуть не хуже перефразированного изречения Декарта.
Но полгода спустя Мансур просто рассмеялся от удивления, когда, читая философско-богословскую статью в интернете одного западного автора, он набрел на цитату Августина Блаженного, приводимую автором статьи из книги «О Граде Божьем»: «Если я ошибаюсь, я существую».
«Выходит, – сказал про себя Мансур, мысленно обращаясь к Августину, который жил задолго до Декарта, – это нас с тобой перефразировал этот философ, а не наоборот».
__________
С каждым разом мысли все больше и больше копились в нем, что их уже все труднее становилось в себе удержать. И тогда он начал излагать их на своем стареньком нетбуке.
Однажды зимой, устав от своей коморки, он, прихватив свой маленький компьютер, спустился в кафе на первом этаже. Он уже бывал здесь несколько раз. Заказав кофе, он сел за столиком у окна и начал печатать.
Официанткой здесь была худосочная женщина в годах, приехавшая из Румынии более двадцати лет назад. Поставив чашку на стол перед Мансуром, она вышла. Он, в определенный момент оторвавшись от компьютера, откинулся на спинку стула, и тут же заметил ее через окно.
Румынка, время от времени, обслужив немногочисленную клиентуру, выходила на улицу, чтобы покурить. Вот и сейчас, оказавшись за дверью, она прислонилась левым плечом к столбу крыльца, неспешно поднесла фильтр сигареты к губам и закурила. Мансура (хоть сам он и не выносил запаха табачного дыма), иногда забавляло наблюдать за ней со стороны в такое время. С небрежной изящностью держа между двумя пальцами сигарету, официантка, с каким-то задумчивым средоточием, словно вспоминая все несчастья прожитой жизни, медленно затягивалась, а потом, чуть задержав дым сладкой отравы в легких, спокойно, тоненькой струйкой, словно от всех этих несчастий освобождаясь, выпускала его наружу. Не успевал дым рассеяться в воздухе, как она снова подносила к своим иссохшим губам сигарету.
Закончив, она бросила окурок в металлическую урну и зашла. Постояв немного за барной стойкой, румынка подошла к нему и поинтересовалась, что он пишет. И Мансур, как обычно в их коротком обмене словами, попытался объяснить ей то, чем он занят, используя русский и английский языки. Но как поскольку та русский знала в той же степени, в какой английский знал Мансур, а английский он знал очень плохо, то диалог у них получался не очень, и всегда сопровождался отчаянной пантомимой, приобретая форму жестового языка. Но ей достаточно было знать, что он что-то пишет, и что когда человек что-то пишет, беря мысли из головы, он нуждается в тишине и покое.
Несколько посетителей в зале слишком шумно обменивались словами. Она указала ему на это обстоятельство и, предложив проследовать за ней, развернулась и пошла. Мансур, быстро схватив свой нетбук, встал и пошел следом.
В глубине зала был узкий проход, они миновали его и оказались в помещении, которое было чем-то вроде небольшого банкетного зала. Обстановка здесь была более богата и интимна. Потолок пересекали две массивные поперечные балки; на стенах висели рожки и картины; темный лакированный деревянный стол обрамляли стулья – тоже деревянные, с обитыми мягкими тканями сиденьями и спинками; стены также были обшиты деревянными панелями, выкрашенными темно – коричневым лаком. Две полосы тяжелых бархатных портьер были сдвинут друг к другу так, что между ними пробивалась лишь тоненькая полоса солнечного света, отчего в комнате царил легкий полумрак. Напротив стола, где он уселся, был небольшой камин. Вся эта атмосфера создавала впечатление внутреннего убранства средневекового замка. Для полного сходства не хватало разве что богатой истории, доспехов, оружия на стене и, конечно же, замкового размаха. Но именно отсутствие этих признаков делало помещение более уютным и не слишком мрачным, и посему потаенные мысли, зарождавшиеся в недрах души Мансура, здесь излагались легко и просто.