– Ты их видел?
– Не приходилось. Но выпускники рассказывали, что среди "кукол" есть амбалы по два метра росточком и весом за сто кэгэ.
– Мы тоже не пушинки.
– Да. Но кто из нас может похвастаться десятью схватками подряд, и чтобы в каждой противника уносили с татами?
– Жека, ври, да знай меру. Это что, мой последний удар так подействовал на длину твоего языка?
– За что купил, за то и продал. Сам не видел, но тому, кто говорил, верю. Впрочем, завтра лично убедишься. Если повезет.
– В чем повезет?
– В жребии. У "кукол" свой график, так что кто из них будет нам бока мять – вопрос на засыпку.
– Ладно, поживем – увидим… Отдохнул? Тогда за дело…
Итак – завтра. "Куклы" – кто они? Кумитэ – драка, как говорится, без дураков. И если то, что рассказал мне Двадцать Второй, правда, придется быть начеку.
Отражая лихие наскоки Жеки, я почему-то вспомнил свои курсантские годы.
Начиная со второго курса мы почти каждую субботу или воскресенье, разбившись на группы, отправлялись в город искать приключений. И находили. В рабочем предместье, на танцплощадках.
Подогретая самогоном, по горло сытая неустроенной жизнью среди покосившихся бараков, халабуд и шумных, пропахших кислыми щами общаг, предместная шантрапа дралась отчаянно и беспощадно. Несмотря на нашу, уже весьма солидную подготовку в боевых единоборствах, мы редко возвращались в свои дортуары невредимыми.
Однако училищное начальство в упор не замечало синяков и ссадин, расцветивших курсантские лица на манер пасхальных яиц. Уже гораздо позже я узнал почему: таким нехитрым способом – не без соизволения свыше – в училище из маменькиных сынков делали настоящих волчар, классных десантников и диверсантов, нередко, к сожалению, излишне жестоких, но в бою надежных выше всяких похвал…
Двадцать Второй не соврал. По окончании завтрака нас собрал Сан Саныч и после длительного и не очень вразумительного выступления объяснил, что нам предстоит и кто такие "куклы".
Судя по его речи, нам позволялось все, вплоть до летального исхода. Короче говоря, спарринг до отключки. Как в настоящем бою – чтобы выжить, нужно убить.
Правда, Сан Саныч сделал и оговорку, заключавшуюся в том, что все-таки "кукол", по возможности, нужно поберечь. Нельзя ведь сравнивать какого-то уголовника, пусть и смертника, даже если у него и косая сажень в плечах, с тренированным диверсантом-профи.
Мы поняли Сан Саныча правильно – в предстоящих кумитэ нужно относиться к "куклам" как к особо ценному тренировочному инвентарю; бей до упора, но не забывай, что и завтра будет день и новый спарринг.
Мне повезло – я попал в первую десятку. Вместе с Двадцать Вторым.
Мы бросили жребий, и мне выпал седьмой номер. Сан Саныч и тренер-якудза на наши детские забавы со жребием смотрели сквозь пальцы – чем бы дети ни забавлялись, лишь бы не плакали. Или применительно к нам – хрен с нём, что с дитём, лишь бы девственницей была…
Да, это было кумитэ… Против нас "куклы" выставили огромного грузина, похожего на мохнатую обезьяну, и худощавого, довольно симпатичного парня ростом чуть выше среднего, с застывшим, непроницаемым лицом, похожим на маску, но с легким загаром.
Если честно, то он меня не впечатлял.
А вот кавказец… Это был тигр. Ребята из нашей группы в подобных спаррингах выступали впервые, а потому несколько робели: несмотря на словесную "накачку" Сан Саныча и долгие часы тренировок на пределе сил и возможностей, не так просто приказать себе: "Вот человек, он твой враг, убей его".
И грузин метелил всех, как хорошо отлаженная машина. Конечно, он больше брал нахрапом, чем техникой, и я это видел, но его длинные руки-рычаги работали без устали и довольно слаженно.
Скопытился кавказец на Двадцать Втором. Жека выступал четвертым и учел ошибки предыдущих. Он повел бой в присущей ему элегантной и молниеносной манере, и грузин минут пять бегал за ним, как кот за мышью.
И добегался. Хлесткий встречный удар буквально подбросил громилу в воздух, а когда он попытался встать с четверенек, нога Двадцать Второго уже нашла его челюсть.
Как же я ошибался во второй "кукле"! Когда он вышел на татами, я краем глаза увидел, что желтое лицо нашего сэнсэя-якудза неожиданно посерело.
С чего бы? – подумал я недоуменно, но тут же весь обратился во внимание.
Противником худощавого оказался один из лучших наших каратистов, Тридцатый, уверенный в себе диверсант-ветеран (если можно считать таковым человека в тридцать лет), с телом, испещренным шрамами.
Похоже, на его совести было немало такого, о чем нельзя говорить даже шепотом и под одеялом. Тридцатый был замкнутым, нелюдимым, и нередко в его глазах проглядывала неумолимая жестокость. Многие из наших ребят побаивались Тридцатого и сторонились, как зачумленного.
Тридцатый начал бой осторожно, но в этой осторожности не было опаски – только трезвый расчет. Худощавый смертник отвечал на его атаки сдержанно, без азарта, которого было больше чем достаточно в спаррингах кавказца.
Меня поразила манера худощавого держаться на татами. Во всех его мягких и точных движениях явно просматривался какой-то стиль, но что это было на самом деле, я понять не мог.
Я ждал, что будет именно так. Несмотря на предупреждения Сан Саныча, Тридцатый все же нанес удар из разряда особо опасных, практически смертельный.
Зал ахнул: он бил наверняка и с такой дистанции, что, казалось, уйти или сблокировать этот удар невозможно.
И все-таки худощавый в каком-то непостижимом акробатическом кувырке ушел. Приземлившись, как кошка – на все четыре кости, – он четко поставил несколько весьма жестких блоков, вертясь, словно юла, и встал на ровные ноги. Потеряв от злобы голову, Тридцатый бросился на него, как таран, используя всю свою силу и мощь.
И тут я впервые увидел худощавого в истинном его обличье. Казалось, что он только сейчас проснулся; в его прищуренных глазах загорелся опасный огонь, а движения рук напоминали мне пассы фокусника – молниеносные, непредсказуемые и непостижимые.
Некоторое время он сдерживал натиск Тридцатого, а затем…
Затем все оказалось просто и страшно – раздался хруст кости, остановленный на замахе Тридцатый захлебнулся криком и упал на татами. Момент удара я просто проглядел – он был выполнен настолько точно и быстро, что я не понял, как худощавый это сделал.
– Ключица… У него сломана ключица. – Жека был взволнован и шептал мне на ухо скороговоркой. – Я тебе говорил… это тот самый, непобедимый. Тридцатый – дурак. Попер на него, как на буфет. Хотел прикончить. И получил в ответ пилюлю – не переварить. Так ему и надо. Ведь видно было, что смертник поначалу не желал ему зла. Между прочим, я только что узнал, как кличут эту "куклу". Двенадцатый. А еще его зовут Ерш.
Да-а… Ну и дела…
Я посмотрел на сэнсэя – он не отрывал взгляда от смертника, расслабленно стоявшего на татами в ожидании очередного противника. Обычно невозмутимое лицо японца искажала гримаса ненависти.
Следующего по очереди, шестого, Двенадцатый уложил за минуту. Похоже, курсант просто мандражировал. Его можно понять – было от чего.
Ерш, или как там его, с виду казался спокойным, но, похоже, внутри у него все кипело. Шестого он, не мудрствуя лукаво, уложил элементарным боксерским хуком и снова скромно отошел в сторону, дожидаясь, пока неудачника приведут в чувство.
Ну что же, пришел и мой черед…
Свой страх я потерял так давно, что уже и не помню когда. Осталось только элементарное чувство самосохранения; без него не выжить ни одному из людей нашей поганой профессии.
Ждешь меня, Двенадцатый? Вот он я, Волкодав. И знай – я упрямый. Все равно тебя, Ерш, достану. Чтоб я так жил, клянусь!