Стараясь не выказывать излишнего любопытства, краем глаза наблюдаю за его маневрами – выезд на шоссе загородила фура с болгарскими номерами. "Опель" я приметил, когда наш групповод помогал мне чесать в туалет.
На мой вопросительный взгляд он молча подмигнул. Успокоенный, я отложил этот фактик в одну из своих мозговых извилин; в "опеле" – прикрытие, а значит, нелегал-двойник – шишка не из последних.
Не думаю, что моя скромная персона тянет на такой шикарный эскорт – в кабине болгарской фуры, кроме водителя, сидели два очень серьезных парня с нехорошими серыми глазами, и в одном из них я узнал бывшего выпускника нашей спецшколы; его мне довелось видеть мельком, но зрительной памятью я никогда не страдал…
Мой "мерсик" пожирает дорогу, словно оголодалый пес. Несмотря на довольно потрепанный вид – а какая еще тачка может быть у небогатого шведского коммивояжера, представителя никому не известной, захудалой фирмы? – и преклонный возраст машины, новый форсированный двигатель "мерседеса" работает как швейцарские часы.
Я внимательно слежу за дорогой и в особенности за зеркалом заднего вида – не тянется ли за мной "хвост"? Сегодня у меня авторалли – я буду колесить по окрестностям Стамбула до посинения, пока не придет стопроцентная уверенность, что я чист, будто стеклышко, и мною интересуются лишь бродячие шавки, облаивающие машину из подворотен глинобитных "дворцов" турецкой бедноты.
Пока "мерс" добросовестно отрабатывает вложенные в него деньги наших налогоплательщиков, я знакомлюсь с содержанием бардачка. И остаюсь довольным: ксива у меня железная и бабок валом. То ли Кончак расщедрился, то ли местный резидент, ответственный за операцию, клевый малый.
Теперь я могу снять приличный номер в хорошей гостинице и коротать время в барах до прибытия моего подопечного со стаканом самого лучшего виски, которое только там сыщется.
Меня несколько смущает лишь одно обстоятельство – шведский язык я знаю в такой же мере, как и китайский. То есть ни в зуб ногой. Поэтому мне придется бегать от своих "соотечественников"-шведов, словно черт от ладана.
Надеюсь, в это жаркое время года скандинавы предпочитают климат поумеренней, попрохладней, но полной гарантии в том, что какой-нибудь придурок из неуемного и вездесущего племени туристов не приплетется в напоминающий печь крематория Стамбул, у меня нет.
Конечно, у меня есть отмазка – по документам я выходец из США, поэтому шведский язык мне нужен как зайцу стоп-сигнал, – но это весьма слабое утешение, несмотря на мой вполне "нордический" вид. Единственный выход: поменьше контактов с иностранцами, а в случае прокола – смазать пятки салом. Что конечно же чревато.
Киллер
Мог ли я предположить, что моим самым ненавистным врагом окажется обычное зеркало? Ежедневное бритье превратилось в смертную муку – чужая, омерзительно молодая и смазливая, как у начинающего гомика, физиономия в хлопьях белоснежной пены, гримасничая, нахально подмигивая и глупо ухмыляясь, доводила меня до бешенства.
Не выдержав издевательства, я завел бороду, но вскоре вынужден был ее сбрить – она стала чесаться, словно на меня напала парша. Тогда я начал бриться вслепую, предварительно разбив вдребезги все зеркала, украшавшие похожую на гостиничный номер комнату, куда меня поселили по приезде в Аргентину.
Как я сюда попал – это отдельный разговор. В этих воспоминаниях нет ни романтики туризма, ни страхов беглеца-одиночки, рискнувшего рвануть за бугор без гроша в кармане и очертя голову – без плана, соответствующей подготовки и надежных помощников, – ни холодного, трезвого расчета контрабандиста, готового рискнуть жизнью за будущий приличный куш.
Все было гораздо проще и прозаичней: меня поселили в соответствующим образом оборудованный морской контейнер с запасом воды, пищи, мягкой постелью, герметичной парашей и хитро замаскированной вентиляцией, погрузили на судно и…
Короче говоря, после этого, с позволения сказать, путешествия при виде океанских волн мне сразу становится муторно и я тороплюсь перевести взгляд на земную твердь.
Закрытый пансионат, где мне сделали пластическую операцию, находился в горах. На обычное курортно-лечебное заведение он походил мало: трехметровой высоты забор, сигнализация, телекамеры, вооруженная охрана, сторожевые псы…
И однако же это была клиника с отменно вышколенным персоналом, высококвалифицированными врачами неизвестно каких национальностей и фантастической оснащенностью операционных, процедурных и палат – как я уже говорил ранее, больше похожих на номера в шикарных отелях, которые я никогда не видел воочию, но о которых был наслышан.
Мое лицо лепил угрюмый неразговорчивый мулат (или метис – хрен его разберет). Он был смуглолиц, с правильными чертами физиономии, похожей на маску какого-то азиатского божка, высок, кудряв и с лапищами нашего сибиряка-дровосека.
Но на поверку его руки-лопаты оказались мягкими, проворными и чуткими, как у пианиста. Надо мной он упражнялся почти два месяца и, по-моему, слегка перестарался, превратив в писаного красавца.
Пока заживали швы, я в основном валялся в постели, ел, пил и гулял в восхитительном горном парке с водопадами, крохотными озерками и неизвестной мне растительностью. Персонального "поводыря" у меня не было, но зоркие глаза телекамер, смонтированных на верхушке стальной мачты (она стояла в центре территории пансионата), следили за мной не менее пристально, нежели глаза опытного охранника.
Изредка мне встречались и другие пациенты этой таинственной клиники – их можно было легко узнать по повязкам на лицах. Однако они (впрочем, как и я) излишним любопытством и общительностью почемуто не страдали, несмотря на вынужденное затворничество, и всегда торопились свернуть в сторону.
Меня обслуживал горбун. Он был безобразен, как Квазимодо, однако уродом стал, судя по всему, в результате несчастного случая.
Глядя на многочисленные шрамы от пластических операций, можно было лишь удивляться мастерству хирургов, похоже собравших его тело по частям. Горбун казался живым воплощением персонажа из фильма ужасов, и только в жгуче-черных глазах калеки светился острый, проницательный ум с изрядной долей горечи и страданий.
Несмотря на некоторую медлительность и едва заметную хромоту, временами он бывал быстр и бесшумен, как ночной призрак. Однажды я нечаянно смахнул со стола хрустальный бокал, и горбун, который в это время собирал грязную посуду, каким-то немыслимо молниеносным движением подхватил его у самого пола.
Со мной он почти не разговаривал. Что, впрочем, и понятно: между нами стоял языковой барьер. Но это на первый взгляд.
Присмотревшись к нему повнимательней, я в конце концов понял причину его немногословности – он меня просто ненавидел. Вернее, не меня, а мой смазливый лик, сотворенный руками угрюмого хирурга.
Видимо, вернувшие горбуна к жизни врачи не стали делать ему пластическую операцию лица – она стоила больших денег, особенно тем, чья кожа пострадала от огня. А внешний облик несчастного как раз и говорил о том, что он прошел страшное крещение безжалостным пламенем.
Лед в наших отношениях растаял совершенно случайно – когда я в состоянии невменяемости разбил зеркала в своем номере. Уж не знаю, что там вообразил горбун, но после того, как, с видимым удовольствием собрав зеркальные осколки, он робко подошел ко мне и тихо сказал: "Марио…", я понял – мы можем даже подружиться.
Похоже, несчастный калека ненавидел зеркала не менее моего…
Розовая, "валятельная" жизнь закончилась на четвертый месяц моего пребывания в пансионате. Однажды, после завтрака, ко мне в комнату зашел смуглолицый громила с пистолетом под мышкой (я уже знал, что он заведует службой безопасности этой секретной клиники) и выразительным жестом приказал собираться.