– И всё-таки?
– Для чего тебе это? – Марк пристально посмотрел на Кривошеева.
– Будем считать, для расширения общего кругозора, – вкрадчиво проговорил тот.
Марк задумался. У него не было никакого желания вступать в дебаты с кровожадным и подлым жандармом. Он знал Кривошеева, как облупленного, много лет. Знал о его бесчинствах и жестокости при создании колхозов. Бесполезность подобного разговора была для него очевидна. Более того, все эти рассуждения лишь усугубляли его незавидное положение арестанта, добавляли аргументов для обвинения. Однако, в нём скопилось столько ненависти к этому человеку, что захотелось вдруг хоть раз выплеснуть из себя тот гнев, то презрение, которые скопились в душе за многие годы.
«Десять лет лагерей он мне уже обеспечил, так почему бы не поблагодарить его за это?» – подумал он.
В этот момент у него и в голову не пришло, что вместо десяти лет можно угодить под расстрел.
На его лице появилась довольная ухмылка.
– Хорошо, ты услышишь от меня правду, – сказал Марк. – Если тебе так захотелось.
– Да, сам не могу понять почему мне всегда любопытно узнать, какие мысли бродят в твоей голове.
– Ну, тогда слушай, любопытчик, – скривился в усмешке арестант. – По моему представлению, государство – это не кучка людей, захвативших власть. Это весь народ, управлять которым должны люди, способные мыслить и действовать в интересах простого человека – широко и мудро. Между ними и народом должны быть прочные связи, чтобы понимать и доверять друг другу. Именно такой представлялась новая жизнь работяге. А что он увидел после свержения царя? Произвол и угнетение. Власть испугалась предоставить истинную свободу, которую обещала. Настоящая правда стала страшить её. Вот тут-то и потребовался платок на говорливый роток. На помощь призвали НКВД. Людей, имеющих собственное мнение, враз объявили врагами – отбросами общества – и принялись сбрасывать в тюремные камеры. КПЗ стали, как ямы для нечистот. А на краю этих ям поставили с черпаком в руках одержимых следователей-ассенизаторов, вроде тебя. От вашего черпака уже не увернуться. Вы гребёте всех без разбора, как бездумный механизм, чтобы поскорее заполнить лагеря дармовой рабочей силой. Вот на кого затаил обиду крестьянин. Раньше у него была мечта о счастье, а такие, как ты, вывихнули её и теперь он стонет от боли. Доступно объяснил?
Некоторое время Кривошеев тупо смотрел на Марка, глаза его сделались стеклянными и будто омертвели. Казалось, слова арестанта, словно разорвавшаяся граната, смертельно поразили его, а сам он через секунду-другую обмякнет и повалится мешком на пол.
– Ты что тут плетёшь, сволочь!? – очнувшись от шока, взревел Кривошеев. – Охрана! Бражников! Где вы, чёрт возьми!
Охранник коршуном влетел в кабинет, подскочил к Марку Ярошенко, замер в ожидании команды.
– Уведите!
В этот момент в дверях появился Бражников.
– Пытался бежать? – спросил он со злорадной усмешкой, что было равнозначно вопросу: побить?
Кривошеев немного помедлил с ответом, потом вяло сказал:
– Нет, вёл себя тихо.
– Понял, товарищ майор, – Бражников радостно оскалился, – всё будет тихо.
– Вставай, пошли, – буркнул охранник и снял с плеча винтовку. Марк поднялся и направился к двери…
Глава 2
Камера была тесной и грязной. Семь двухъярусных нар, вместо положенных трёх, едва умещались вдоль стен. В левом углу на небольшом расстоянии от крайних нар располагалась параша. Хотя она была засыпана хлоркой и прикрыта деревянным щитом, из неё сочилась вонь, растекаясь по всей камере.
Посредине камеры стоял истыканный и поцарапанный острыми предметами деревянный стол, на котором в беспорядке были разбросаны обрывки старых газет, скомканные пачки из-под папирос, консервные банки с грудой окурков и много другого мусора.
Обычно за столом сидели блатные и играли в карты. Со вчерашнего дня блатных не стало, их отправили на пересыльный пункт в Пермь. Мусор после них никто не убирал.
В КПЗ находилось одиннадцать человек, все они были арестованы за контрреволюционные террористические намерения или по другим политическим мотивам. Большая часть арестованных состояла из спецпоселенцев, высланных в конце 20-х годов из родных мест при коллективизации. Они не догадывались, что попали в так называемый «лимит на репрессии».
План на разоблачение «врагов народа» с некоторых пор стал устанавливаться для территориальных управлений НКВД лично Николаем Ежовым. Местным руководителям НКВД разрешалось увеличивать разнарядку на аресты «политических». Лимит на арест «антисоветских элементов» на второе полугодие 1937 года по стране составил почти 260 тысяч человек!