*Бастрак – незаконно рождённый ребёнок. Считается, что у таких детей нет души, ибо рождены они во грехе и без благословения Великой Матери.
— Но за отварами ходить к тебе не побоялись.
Чисин презрительно скривил губы.
— Ну так – души-то нет. Только и годна, что умерщвлять. А я ведь столько о травах знаю, Чисин! Я лечить их могла, и детей их, и скотину. Но разве же доверят бездушному существу с жизнью дело иметь...
И столько печали было в её голосе... Впервые за вечер он слышал столько печали. Она струилась, лилась потоком густым и чистым. Вот оно – истинное сожаление.
— Ты не бездушная, Мина, — сказал Чисин. Рука его всё также лежала на её спине. — Это совсем неправда. Напротив, я душевнее человека за всю жизнь не встречал.
Мина мяла в руках кусочек фартука. Пальцы перебирали ткань всё быстрей и быстрей, пока она не содрогнулась всем телом и, развернувшись вдруг к нему, не ткнулась лбом в плечо.
Сердце вдруг сорвалось и заколотило о рёбра часто-часто. А пробудившаяся от глубокой спячки душа моргала недоуменно и словно шептала ему: сделай же что-нибудь!
И он сделал единственное, что пришло в голову: поднял вторую руку и пригладил волосы на голове незамысловатой лаской. Оказалось, когда ты кого-то успокаиваешь, внутри рождается какое-то странное тепло. Чисин даже нахмурился – настолько это было чудно и незнакомо. Но успокаивать самому оказалось гораздо приятней, чем когда успокаивали его. Эмоции мягче, не били столь сильно по нервам.
В какой-то момент он так увлёкся, что неосознанно прижал девушку к себе ближе, крепче обхватывая за плечи и голову. Мысли таяли в голове, уступая место чувству тёплого уюта и покоя. Чисин закрыл глаза – не хотел видеть холодные мрачные стены камеры. Тепло разрасталось, а в голове рисовалась картинка: они с Миной сидят обнявшись у камина. В доме тепло, язычки огня красиво трепещут. На стенах висят пучки трав, Мина рассказывает, как прошёл день, а он держит в ладонях её руки... Он больше не вор, а честный торговец, и они живут душа в душу, и нет никого на всём белом свете, кто дорожил бы им сильнее и кем он бы дорожил...
— Чисин... — тихо зовёт она, и что-то лопает в груди и растекается горячим и терпким.
— Что?..
Глаза его всё ещё закрыты, а он погружён в свои фантазии так, что не различает, где вымысел, а где реальность.
— Чисин, вы... — вздох. — Спасибо вам.
— Это тебе спасибо.
Он боится, что она отстранится. Он не хочет, чтобы она уходила. Она мягкая и тёплая, и в душе тоже мягко и тепло. Но Мина лишь неуверенно двигается ближе и обхватывает его руками в ответ.
— Вы первый, кто обнимает меня.
— Ты первая, кого я обнимаю.
— Расскажите мне о себе, Чисин.
— Мой рассказ больше будет похож на исповедь.
— Исповедуйтесь мне. Я отпущу ваши грехи.
— Разве это в твоих силах? – он улыбается, но не зло и не ехидно, а просто... улыбается.
— В моих.