— Отпусти меня, — сказала голосом, задыхающимся от страха. Она боролась на стуле, хотя я едва к ней прикасался, чуть не перелетев через край. Я поймал её, чувствуя себя диким зверем в своих объятиях.
— Ты ударишься, — сказал, накрывая её руки своей. Я убрал другую руку с её плеча, нежно обхватив их, и провёл большими пальцами по этим когтям, пока её глаза кровоточили и чёрнели прямо у меня на глазах. Кровь хлынула из следов, которые она оставила на моей руке, а ноздри раздулись, словно она учуяла её в воздухе.
— Отпусти! — она взвизгнула, оттолкнув меня с такой силой, что я споткнулся. Мои крылья стукнулись о кровать, и столкновение сопровождалось лёгким уколом боли. Марго вскочила со стула, встала на трясущиеся ноги, свернулась калачиком и схватилась за живот. Её губы скривились в гримасе, словно ей было больно, и я медленно двинулся ей на помощь.
Я не всё знал о Красных ведьмах, но знал, что её реакция на это была странной. Такое с ней случалось не каждый день.
Она протянула руку, заставив меня замереть на месте, когда она посмотрела на меня из-под ресниц. Её глаза цвета красного дерева были лишены всякого тепла, в них царила холодная тьма, заставившая меня кивнуть в знак согласия. Я дам ей пространство, необходимое, чтобы взять под контроль свою магию, вернуть в себя. Что-то мелькнуло у неё на висках, когда она закрыла глаза, борясь с собой, и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Её ногти втянулись, глаза снова наполнились той жизнью, к которой я привык.
Какую именно магию Люцифер дал Красным ведьмам?
Мне вдруг захотелось проявить больше интереса к работе ковена Марго, помимо особого презрения к жене Люцифера и тому, как она изменила все наши самые продуманные планы. Возможно, у меня было бы больше шансов понять, как работает её разум, проникнуть во все закоулки, делающие её такой, какая она есть, если бы понял, как её воспитывали.
— Всё в порядке, певчая птичка, — сказал я, пытаясь успокоить её единственным известным мне способом. Не мог прикоснуться к ней, не мог преодолеть расстояние между нами и помочь ей забыться физически, как обычно отвлекаю борющуюся женщину. Я знал, что Марго пострадала, но не знал, насколько глубокую травму это оставило у неё по сей день.
Мне было ненавистно желание прикоснуться к ней. Мне было противно, что хотел сделать это, чтобы утешить её. В её зове была глубина, настолько превосходящая физическое, что я с трудом мог её осознать. Но хуже всего было желание утешить её, но мне не позволяли этого сделать.
И что же мне оставалось?
— Что из этого в порядке? — спросила она, исказив лицо, когда сердито посмотрела на меня. Её голос стал тише, хриплые нотки, которые, казалось, всегда присутствовали в ней, растворились во чём-то тёмном и угрожающем. — Мы в аду, Вельзевул! Печать закрыта, и я, блядь, застряла здесь с тобой!
Её слова были произнесены с крайним презрением, словно не могла вынести мысли о моём присутствии рядом с ней. И всё же я мог думать только о том, как звучало моё имя на её губах, как красиво выглядел её рот, когда он формировал слоги. Я завороженно смотрел на пухлую плоть, на идеальный изгиб её губ, и отвёл взгляд лишь тогда, когда её ноздри раздулись от гнева.
Ах.
— Никто из нас не хочет застрять здесь вместе, обещаю. Ждал столетия, чтобы сбежать отсюда, а потом рухнул в бездну, пытаясь спасти какую-то чёртову ведьму, — прорычал я.
— Я тебя об этом не просила, — ответила она мягким, грустным и меланхоличным голосом, который разрывал моё сердце, будь я человеком.
Мне хотелось подбодрить её, и я знал, что ради этого мне придётся сделать всё гораздо хуже. Нам обоим нужно было напомнить себе, что это такое, ради нас обоих.
— Не так ли? — спросил я, вздрогнув вместе с ней. — Мы оба знаем, что я бы не прыгнул в эти ворота, если бы не твоя песня.
Марго вздрогнула, слова достигли моей цели. Я тут же пожалел о них, ощутив желание залечить причинённую боль.
Может быть, напоминание было больше для меня, чем для неё.
Она понимающе кивнула, её красивое лицо исказилось от боли, а глаза наполнились влагой.
— Прости, — сказала она мягким, надломленным голосом.
— Не извиняйся, певчая птичка, — сказал я, и горечь немного улетучилась из моего голоса. Не мог больше сдерживать гнев перед лицом её печали, не мог злиться на наше положение, когда она была так печальна передо мной. — Знаю, ты не нарочно, но это не меняет сути.