Едва затихла бойня, на мёртвую площадь потянулись бесконечные серые орды. Тут справляло кровавое пиршество, наверное, всё крысиное царство Москвы. Им не было дела до того, что они следующие, что приходит конец самому их миру. Они просто жрали, торопясь набить желудки, и больше ни на что не обращали внимания. Нападать на главные стаи, понял Пак, смерти подобно. Но вот те, кто с краю… Пак слишком давно ничего не ел, даже резь в желудке превратилась в тупую, ноющую боль. Подкуполянам голодать, конечно, не впервой, но на пустой желудок не повоюешь. Пак подобрал потрескавшийся от напалмового жара, оплавившийся до чёрной гладкой корки кирпич и, осторожно подкрадываясь так, чтобы ветер дул со стороны крыс, двинулся наперерез небольшой стае. Твари они, даром что умные и свирепые, но трусливые. Если прикончить первым же броском вон ту, самую крупную и наглую, уже вцепившуюся в скрюченную в агонии трёхпалую руку-лапу, остальные просто разбегутся. И пока не выберут себе нового главаря, ни на кого охотиться не будут. Останется подобрать мохнатый вонючий трупик прежде, чем сожрут твари из других стай, и забиться куда-нибудь повыше. Там можно и перекусить, а запить из ближайшей лужи, благо, после чёрного ливня их предостаточно.
Ну, всё, пора. Твари увлечённо терзали мёртвого трёхрогого здоровяка, глаза уже выклевали помойные вороны — в большом количестве тоже та ещё проблема, и от них спасение не высота, а подземелья. Если ещё и их принесёт нелёгкая, одиночку не выручит и стреляющая железяка. Остаётся ждать — и думать.
Пак Хитрец метнул свой обломок, когда до тварей оставалось метра четыре — дальше всё тонуло во мраке. Камень с силой ударил крысу поперёк хребта, зверюгу отшвырнуло от трупа. Ещё одна тварь, что чавкала, выгрызая промежность, даже не обернулась. Остальные с испуганным писком бросились в разные стороны. Теперь всё решает быстрота. Через несколько секунд добычу придётся вырывать у новых едоков — и, увы, эффект внезапности уже утрачен.
В полтора прыжка Пак добрался до цели, схватил окровавленную тушку, на всякий пожарный клешнёй откусил крысе голову… Сперва правую, потом и левую. Кирпич переломил крысе хребет, но вряд ли убил. Ещё цапнет за основание клешни — зубки у неё такие, что прокусит на раз, а заразы в вонючей пасти немеренно.
С тушкой в руках Пак вихрем промчался по брусчатке, забрался в какое-то мрачное полуразвалившееся здание. Некогда тут был магазин, и назывался он ГУМом, но даже если бы Пак это знал, ему было без разницы. Стеклянная кровля давным-давно провалилась, но почти все павильоны на первом, втором и даже третьем этаже уцелели. Даже пара чугунных мостов, лишившихся, правда, перил, ещё нависали над пустыми переходами и полными засохшего дерьма фонтанами. Конечно, ничего ценного тут давно не было, а жили — именно жили, теперь они на площади, крысиным кормом лежат — обыкновенные мутанты. Их-то добро в фонтанах и отложилось. Теперь бывший ГУМ чёрен и мёртв, единственным звуком был шелест радиоактивного дождя, да чавканье вездесущей слизи под ногами.
Пак присел на сгнивший в труху лежак, поверх которого была накинута расползающаяся по швам вшивая телогрейка. И, не в силах больше сдерживаться, занялся крысой. Тварь была соблазнительно мягкой и тёплой, она ещё не успела окостенеть. Проколов шкуру, Пак защёлкал клешнями, как ножницами, вспарывая несуразно толстую и прочную шкуру, покрытую мокрой вонючей шерстью, придерживая тушку нормальными пальцами, коих было по три на каждой руке. Теперь запахло приятнее — свежим, парящим в стылом воздухе мясом. Пак дёрнул за лапки, расширяя разрез — и, вывернув шкуру наизнанку, пачкаясь в крови и потрохах, стал выгрызать мясо. Он понимал, что нужно остановиться, отложить остатки на завтра, что после голодания будет только хуже — но остановиться не мог.
Расплата настигла его, когда почти вся тушка отправилась в желудок. Дикая боль, лишь немногим слабее, чем после ранений, скрутила его в бараний рог, швырнула на загаженный пол, заставила скрести клешнями и пальцами по многолетней грязи, корчиться и тихо выть. Казалось, это ему, а не той четырёхгрудой бабёнке, вогнали в живот разрывную пулю. Пака вырвало кровью и ошмётками мяса. Изголодавшийся, ссохшийся желудок не принимал пищу, разом пропала немалая часть драгоценного мяса. Не помогла и мутная, покрытая маслянистой плёнкой, вода из лужи в разрушенном вестибюле. Оставалось лишь тихонько выть, проклиная всё на свете: крысу, которая так и не утолила голод, обитателей Москвы, покорно шедших за «правдой» и нашедших её в виде пуль и снарядов. Особенно — жителей Забарьерья, присвоивших себе право карать и миловать по праву сильного — единственному праву, ещё сохранившемуся в охреневшем мире. И в нём — охреневшие люди. Люди? После всего увиденного называть себя человеком как-то не хотелось. Лучше уж — как они зовут. Мутантом.