Первый раз Пак бесцеремонно вломился в жильё мудреца, расшвыривая баночки, вёдра и бочонки с пойлом. Теперь он старался ничего не повредить, осторожно обходя сосуды с прозрачной отравой. Он больше не доставит старику неприятностей.
— Отшельник! Отшельник! — позвал Пак.
Гробовая тишина. И мгла. И запах. Теперь к запаху пойла отчётливо примешивался душок мертвечины.
Нащупав какую-то тряпку, Пак опустил её край в ведёрко с пойлом, и, прислонив ствол, выстрелил одиночным. Пламя приобрело странный синеватый цвет, но мглу в пещерке худо-бедно развеяло. Теперь наделённый острым зрением, не испорченным за книгами и инфоцентром, подкуполянин мог рассмотреть неподвижное тело с непропорционально огромной головой, бессильно скорчившееся на столе. Милосердная полумгла скрывала, что мудрец мёртв уже не первый день, не давала рассмотреть распухшее, мертвенно-синее тело, которое давно не теплее окружающих камней, выпученный остекленелый глаз, потёки крови из порванной ржавой иглой вены. Подземный холод надолго задержал процесс разложения, и в полутьме, да когда слабый ветерок уносил вонь мертвечины, казалось, что Отшельник спит. Но Пак уже учуял запах, да и огромная голова, помнится, при жизни светилась.
«Теперь ты будешь один. Всегда один». Пак никогда не был сентиментальным, он привык воспринимать жизнь по принципу: «День прошёл — ну, и хрен с ним». Но сейчас, первый раз в жизни, Пак почувствовал, что по сердцу будто прошлась тупая пила. Под глазами, всеми четырьмя сразу, стало мокро. Хотелось выть, раздирая неподатливую землю клешнями, хотелось разнести к такой-то матери весь этот дерьмовый мир, в котором всякой дряни жить легче, чем добрым и мудрым. Он только не знал, как это сделать, наверное, это мир и спасло.
«Всегда один…» Отшельник пожертвовал ради него жизнью, внезапно сообразил Пак. Он мог ещё немного пожить, если б не сгорел в непомерном напряжении, помогая ему, Паку, в безнадёжной битве. Он тоже сражался, по-своему, но насмерть — и до конца. Но он умер — а Хитрец Пак остался жить. И несделанное дело всей непомерной тяжестью легло на плечи. Отшельник мог научить, как управлять тарахтелкой, мог объяснить, что происходит, мог сделать непобедимым, хотя бы совсем ненадолго. А что может он сам? Разве что прикончить нескольких забарьерцев, прежде, чем пули вышибут Хитрому Паку мозги… А надо-то сделать больше, неизмеримо больше.
Нет, конечно, все эти красивые слова тогда не пришли в голову. В голове царила каша из безмерной усталости, ненависти, горя и отчаяния. Но в этой каше раз за разом всплывали два роковых слова.
ВСЕГДА ОДИН.
Что ж, это навсегда, и ничего уже не исправишь. Только одно держало Пака в опустевшей, будто умершей вместе с Отшельником подсобке. Пак наклонился над земляным полом, пытаясь рыть слежавшуюся землю клешнёй. Клешня царапнула по кафелю, а там, где плитки отслоились, со скрежетом скользнула по цементу. Тогда Пак осторожно поднял стол с мёртвым телом — и понёс к дальней стенке. Под столом, на столе, друг на друге Пак расставил все ёмкости с пойлом, какие нашёл. Какие-то тряпки, доски, обломки чего-то пластмассового, Пак пощадил только исписанные бумаги — сжечь то, что, может быть, писал Отшельник, было выше его сил.
Когда он закончил труд, настал черёд последнего ведра — того самого, в которое опустил тряпку, сделав лампу. Пак вынул самодельный фитиль, полил труп пойлом — и, резко отступив назад бросил тряпку в крайний горшок. Пламя загудело, заревело, быстро набирая силу, потом одна из банок с грохотом лопнула, и неистово ревущее пламя скрыло Отшельника. Пак смотрел на пламя, не отрываясь — до того мига, когда погас последний отблеск огня, и снова воцарилась мгла. Затем встал и, шатаясь, как пьяный, зашагал во мрак.
Глава 9. Ночная бойня
— Эрхард, Гугняву убило.
Мэтхен поднял отяжелевшую, будто налившуюся свинцом, гудящую голову. Надо же, лениво ворочалось в голове, а день-то прошёл! Свинцовый рассвет успел смениться таким же свинцовым закатом: обычное дело для Подкуполья. Всё остальное изменилось разительно, будто по какому-то недоброму волшебству.
За бесконечно долгий день завод превратился в необозримый каменный хаос, из обломков стен и оплавленного бетона тут и там торчали столь же покорёженные и оплавленные прутья арматуры. Местами в завалах что-то горело, взрывалось, со смогом мешался едкий, жирный чёрный дым. Тут и там камень уступал место изуродованному железу — догорала поражённая бронетехника. Воздух, насыщенный смрадом горелой резины, пластмасс, сожжённой взрывчатки, казался густым, почти осязаемым, в нём начисто терялся ещё один, самый страшный запах горелого мяса. Не всем, далеко не всем, кто был в забарьерских машинах, повезло выбраться.