Но всё равно не поспишь. Плачут дети, стонут раненые, матерятся, приняв припасённого на чёрный день пойла, мужики. Неумолчный гул висит в заполненном разномастными существами подземном зале.
— Быстрее, падла, быстрее, — негромко произнёс Борзя, указывая костлявым пальцем во тьму. — Только тихо.
Не было ни факелов, ни фонарей — ничего. Только тяжёлое дыхание и замирающий вдали негромкий топот. У всех хватало своих проблем: у входа, рядом с тушей зенитки, несли стражу двое самых смышленых. Борзя с другими такими же, ориентирующимися во тьме разведчиками, исследовали подземный лабиринт, стараясь найти побольше мест для стоянки. Ярцефф говорил, противобункерная ракета способна поразить бункер, на километр зарытый в скальную породу. Спасти от такой может лишь встречный подрыв тактического ядерного фугаса, и то лишь один раз. Правда, атомными бомбами в такой близости от генератора Купола никто швыряться не станет, обойдутся чем попроще, но один хрен, рассредоточить народ не помешает. И вообще, лучше, когда есть куда отступать, чем когда некуда. Вожди думали, что предпринять, чтобы тем, наверху, жизнь мёдом не казалась, и не подставить при этом своих. Несколько кое-как обученных «фелшеров» перевязывали раненных — ничего больше в импровизированном лазарете сделать было невозможно, разве что дать им чуть больше баланды, чем остальным, и надеяться на природную живучесть. Остальные спали, метались и стонали в бреду: ночевать под землёй всем было в новинку. До нескольких полуночников никому не было дела.
— Всё, — скомандовал Борзя. — Дальше не пойдём. Будем думать.
— А чё думать-то? — поинтересовался, едва удерживаясь от того, чтобы не заговорить в полный голос, некто Обалдуев. Весь он был какой-то нескладный, с тощими и длинными граблеподобными конечностями, зато оканчивались руки и ноги нешуточными когтями. Увы, когти эти так и не попробовали на прочность кевларовые доспехи захватчиков, да и автомат, что кое-как болтался на потёртом ремне, не надо было чистить от нагара. Только от земли, в которую весь день вжимался. — Надо пойти и спросить их, почему обчество не уважают, и какого хрена нас загнали в этот подвал, где и жратвы-то едва хватает? Выкурят, как пить дать, выкурят нас отсюда. Ептыть, что по мне, так пропади оно всё пропадом, надоело воевать.
— Рехнулся? — поинтересовался ещё один. Этот был, наоборот, толстый, как колобок, лоснился весь, а полным отсутствием волос на теле и способностью не болеть от радиоактивных дождей он напоминал Смрадека. Может, и трупами не брезговал, вон какую харю наел, но доказать не докажешь: осторожность у него в крови… — Петрович только и ждёт, когда кто-то вякнет, чтобы всех грохнуть! Я уж про Ярцева не говорю! Умнее тут надо, одно вам скажу!
— Ну, и что ты предлагаешь, Жирбас? — поинтересовался Борзя, упиваясь моментом. Сейчас он был Самым Главным, и плевать, что это признавали пока лишь несколько идиотов. Придёт время — и все убедятся, что именно он был прав, а самозваные вожди Мэтхен и Ярцефф — нет. И даже забарьерцы признают его право всеми руководить — от их имени, конечно, и в их интересах. Надо только найти к ним правильный подход, они тоже заинтересованы в этом, как его, ептыть… Ну, когда никто ни с кем не воюет и каждый держит своё. Как там Мэитхен говорил? А вот! Мирное сосу… соса… ществование!
— Не высовываться, я предлагаю. Осторожненько так говорить с одним, с другим…
— Поговорим, не переживай, — хмыкнул Борзя. Хороши помощнички, таких ни украсть не пошлёшь, ни на стрёме постоять. Ну, ничего. Будут и другие, лиха беда начало. — Нам сейчас главное что? Не попасться. Ярцев-то, видели, как этих шмалял? А я вот видел пару раз, когда он чужаков этих на заводе уложил. Наши-то пули ещё могут не пробить, а от его выстрелов любой валился. По-моему, он даже броневики дырявил. Так что тут не сразу, а с умом надо. Ясно, падла?
Народец закивал, вроде прислушиваясь.
— Говорить мы будем. Тока не сейчас. Сначала надо послушать, что говорят другие. Смотрите, выясняйте, что да как, смотрите, кто недоволен, и говорите только с ними. Да не со всяким, болтуны нам не нужны. Только с теми, кто думает, что говорит, и может держать язык за зубами. Вот когда нас будет побольше, тогда и будем решать, как от них избавиться. Они оба чужаки, да и Петрович чокнутый какой-то. Не дело, если такие главными будут.
— А дело Борзя говорит, дело! — пряча во тьме самодовольную улыбку, услышал шёпот заговорщик. — С ним дело сделается!
— Тихо! — закрепляя успех, скомандовал Борзя. — Не болтать! Теперь поодиночке, и будто ни о чём не говорили и вообще друг друга не знаем, возвращаемся назад. И помните: попусту — не болтать!