— Слышь, Чача, кажись, из наших он, не из «туристов».
— Бу-у-у-у! — проревел невидимый во мраке Чача. Научиться говорить он, совсем как Папаша Пуго, не озаботился. Да и на кой оно нужно, когда трубы обходить можно и молча, а к краникам и так пускают. — Гы-ы-ы-ы!
«Наши, уцелели!» — радостно подумал Пак. Увы, следующая реплика незнакомца не обрадовала:
— Как думаешь, Чач, тут кончим падлу, или к Вождю потащим?
Пак едва не ойкнул, но всё-таки смолчал. Вспомнился недоброй памяти Чокнутый Буба. Помнится, этот ублюдок тоже изображал из себя «всенародно избранного». Сейчас, наверное, он получил собственный, персональный краник, и сосёт пойло вёдрами — или «туристы» отблагодарили его по-другому? Скажем, пулей в башку, как только стал не нужен?
— Бу-у-у-у!!! — понять, одобряет Чача или нет, невозможно. Но второй собеседник, явно знавший Чачу не первый день, понял. Клацнув прикладом о пряжку ремня, он вздохнул:
— Ну, пусть живёт пока. — Гулко рыгнул и с ехидным смешком добавил: — Хе, а там как Вождь решит.
Почему-то Пак догадывался, каким будет это решение.
Связать Пака дозорным (кем ещё они могли быть?) было нечем. Поэтому тот, кто говорил с Чачей, вновь треснул его прикладом по голове. На сей раз изо всех сил. В ослепительном фейерверке боли сознание погасло…
— …Осмелюсь доложить, барон, за время нашей стражи не случилось ничего опасного. Вот, поймали р-ры… рава… ну, как его?
— Рывалицинера, холоп, — пробурчал тот, кого назвали «бароном». Пак чуть приоткрыл глаз и посмотрел на пришедшего. В сопровождении двух низеньких пристебаев на пост пришёл настоящий великан — в полтора раза выше не низкого, в общем, Пака, и вдвое шире. Под пышной, как у Грюни, шкурой перекатывались мощные мускулы. Шерстью — цвет во мраке было не различить — заросло и лицо с низким лбом, напоминающим вытянутый свиной пятак носом и тяжёлым подбородком. Из-под скрытых шерстью губ выглядывали огромные жёлтые клыки. Но крохотные красные глазки, глубоко посаженные и прикрытые нависшими бровями, светились злостью и неожиданным умом. При всём своём зверском облике монстр был хитёр. Хотя вряд ли — умён, как Отшельник. Такой мог быть бойцом, полезным помощником, правой рукой, телохранителем, палачом — но не вождём.
— Что делать-то с ним, барон?
Мощная, опрокидывающая навзничь, оплеуха мохнатой лапы. Миг — и такой же удостоился загыгыкавший было Чача. Когтистая лапа подхватила Пака, легко, без видимого усилия, подняла над землёй, поднесла к волосатой морде. Более пакостная была только у Чудовища-Бига, но где оно теперь? Искромсанную, разлагающуюся тушу без головы Пак видел на свалке своими глазами. Так что «барон» мог смело считаться новым Чудовищем. Тварь разинула полную огромных клыков пасть — и, смрадно дыша в лицо Паку, слегка, вполсилы, рыкнула.
— Говорить можешь, ублюдок окопавшийся? — вопросил Барон.
— Ну, — ответил Пак. И тут же больно упал спиной на рельс. Барону этого показалось мало, здоровенные, как брёвна, волосатые ноги отвесили несколько страшных ударов по рёбрам. Последний раз Пак услышал, как у него внутри что-то хрустнуло, и дышать стало адски больно.
— Тебя как звать, холоп? — похоже, запас ругательств у чудовища был невелик.
— Хитрый Пак.
— Тут похитрее найдутся, понял, холоп? А я — Малыш Гоги. Но звать ты меня будешь «барон». Можно «хозяин». Услышу иное обращение — порешу и сожру, понял?
Пак кивнул — в голове словно взорвалась граната, многострадальный хобот брызнул кровью.
— Повторить, как положено!!! — взревел Гоги. Паку казалось, что в ушах звенит.
— Я понял, барон! — поторопился произнести Пак. После зверинца Бархуса он не мог заставить себя выговорить слово «хозяин».
— Так-то, холоп. Мои приказы будешь выполнять с первого раза. И бегом. Но сейчас мы — пойдём. И не пытайся сбежать, холоп. Я бегаю быстрее, а есть хочу давно. Пошли!
Брели долго. Здоровяку приходилось пригибаться, пулемёт Пака в гигантской лапе смотрелся детской игрушкой. Пак подозревал, что и из крупнокалиберного «Корда», найденного в оружейной комнате, Барон Гоги смог бы стрелять от бедра. Другое дело, он ни за что не скажет этим падлам, где заветная комнатка.
К тому времени, как остановились в каком-то просторном помещении, подсвеченном многочисленными кострами, Пак успел возненавидеть подземную мглу. Хотелось, до зарезу хотелось наверх, где, хоть и смог, и грязь — но светлее, наверное, даже ночью. А тут приходится полагаться не столько на глаза, сколько на нюх, слух, осязание. Конечно, и наверху без них не обойтись — но всё равно неприятно, когда ничего не видишь.