Здесь всё-таки было получше, чем в тоннеле: костры давали достаточно света, чтобы его четыре глаза, наконец, понадобились.
Это был ещё один подземный зал, одна из окраинных станций метро, но, в отличие от прежних, пустынных и полуразрушенных, эта была обюитаема. Облицовка с колонн давно осыпалась, а сами они растрескавшись от времени и влаги, едва стояли. Просел под тяжестью грунта свод. По рельсам, как предвестники затопления, уже журчали два ручья. Но пол был очищен от пыли, грязи, осыпавшейся штукатурки, и даже золу от костров, похоже, куда-то выносили. По всему было видно, что тут не перепуганное человеческое… мутантское стадо, а организованная община, в которой есть настоящая власть, и, значит, которая способна постоять за себя.
Ещё будучи заводилой в мальчишеской ватаге, Пак усвоил простую истину: без главного — никуда. Хочешь, чтобы дело сделалось — поставь кого-то главным, чтобы мог объяснить, что нужно, тупым, заставить ленивых, припугнуть слишком хитрых и привыкших выезжать на чужом горбу. Хочешь, чтобы дело сделалось хорошо — и вождь должен быть настоящим, какому повинуются не только из страха. Можно, конечно, и зашугать всех до заикания — но тогда при первой же возможности половина разбежится, а вторая — ударит в спину. Значит, есть тут вождь, но не Барон Гоги: такой способен только запугивать, да убивать не поддающихся страху. Слишком прямолинеен, хоть и неглуп.
«Поговорить бы с этим Вождём, — подумал Пак. — Объяснить, что сидеть и ждать — нельзя. Да он, если не дурак, наверное, и сам понимает, что надо уходить. Но может не понимать, что отход — полумера, найдут — везде. Единственный выход — сражаться. А отряд с хорошим командиром сделает такое, на что не замахнёшься в одиночку: например, сможет постоянно нападать на небольшие группы забарьерцев. А крупные отряды не могут перемещаться незаметно, да и в любую щель на танке не заглянешь…»
— Сиди здесь, холоп! — скомандовал Барон Гоги. — Не вздумай уйти. Чача, проследишь!
Чача удовлетворённо гыкнул, наведя на Пака его же автомат. Уж этот не поколеблется нажать на курок! Нет, ненависть к чужаку ни при чём, он просто слишком тупой, чтобы колебаться. Пак безнадёжно протрубил израненным хоботом — пока суетиться бесполезно. Да и смысл? Не лучше ли к ним всем присмотреться — вдруг скоро вместе на дело идти?
Для начала осторожно, чтобы не получить прикладом по голове, Пак оглядел Чачу. На удивление правильный субъект. Ну, и что, что лба почти нет, покатый череп скрывает свалявшаяся бурая шерсть, а нос приплюснут, и больше напоминает свиной пятак, так что надбровные дуги и тяжёлый подбородок выдаются дальше? Правда, из-под чёрных губ сантиметров на пять торчат толстые жёлтые клыки, но должно же у него быть что-то особенное, чем гордится, пусть втайне, каждый житель Подкуполья? Зато и количество конечностей, и их длина почти как у «туристов». Две ноги, две руки, два глаза, два уха, нос — один, и голова — тоже одна. Красавец! Если в темноте и будет молчать — наверное, даже сойдёт за забарьерца.
«Стоп! Как я это увидел?» Пак снова вскинул голову — но в багровом дымном полумраке подземного дворца был виден только зыбкий абрис. Разглядеть черты лица, тем более — цвет губ и шерсти, было невозможно. «Я что, брежу?!» Но нет, стоило сосредоточиться — и он видел всех остальных так, будто вокруг был день — и не серый подкупольный, полный смога и смрада, а полдень в Забарьерье, где воздух кристально чист, так, что всё видно за много километров. Вон неопрятная толстушка, с короткими, полными ручонками, губками бантиком и огромной грудью — она на всех мужиков смотрит с вожделением, а на всех баб — как на соперниц, готовая выцарапать им глаза совсем не шуточными когтями на концах пальцев, а то и разорвать глотку. Смыслом её жизни было то, чем они с Попрыгушкой занимались в Подкуполье. Эх, было же время… Он даже узнал, сам не зная откуда, её имя: Васенда Похабница, сокращённо Вася или Васька.
А вот ещё один мужичок, какой-то весь скользкий, хитрый, пронырливый, поросший неопрятной щетиной, с вытянутым вперёд сантиметров на тридцать носом, за который его, казалось, подвесили в детстве на ночь. Правая нога у мужика возле колен раздваивалась, и таким образом ног вроде бы было две, а ступней, точнее, длинных, прочных ласт — три. Тем не менее он нисколько не переживал от такого невезения, наоборот, стоял на трёх ногах гораздо устойчивее, чем обычные люди, да и мутанты — на двух. Ещё у него были длинные, едва не достающие до колен, трёхсуставчатые руки с огромными клешнями на одной и восемью пальцами — на другой. Самое то, знал Пак, у которого клешни мирно соседствовали с пальцами, и потому были куда меньше и слабее: можно хоть ножом пырнуть, хоть клешнёй руку откусить… Хотя такая махина и с шеей справится, влегкую. Мужичка звали Зяма Костоглод. Что ж, с голодухи и кости лакомством покажутся…