Обречённые. Том 1

Повинуясь резкой, как выстрел, команде, подручные приподняли бачок с баландой. Синтетическая жижа лениво полилась в таз с пылающей соляркой, забыто запахло подгоревшей пищей. И, словно это послужило сигналом, жрец запел. Слова были незнакомы Мэтхену, зато в них сквозь века звенела чистая, незамутнённая священная ярость:

  Метели пеплом снег заметали,
  Дымилась от крови свежей земля.
  Их четверо в кольце врагов оставались —
  Три воина смелых и Командарм.

 …Кровавый рассвет отворил врагу двери,
  Лавиной по нашей земле шла беда,
  Отчаянье грызло нас, руки слабели,
  Казалось, с врагом уже не совладать.

  Войной на нас двинулись многие страны —
  Сперва далеко отступить нам пришлось,
  Казалось, усилия наши напрасны,
  Останется нам лишь бессильная злость…

  Сказал Командарм: «Наши жёны и дети,
  Лицом побледнев, все нам в спины глядят,
  Пусть прокляты будем все мы навеки,
  Врага если мы не погоним назад!

  Кто хочет, чтоб дети его в мире жили,
  Кто верит, что смелость берёт города, —
  За мной!» — И на битву с врагом поспешил он,
  И в битвах жестоких врага побеждал».

— Я понял, — вдруг прошептал Мэтхен. Раньше ни о чём таком он не слышал, но Подкуполье всегда щедро на сюрпризы. — Это же храм, точнее, святилище. Этот на костылях — жрец. А памятник вроде идола, ему жертву приносят.

— Мать моя женщина, — пробормотал Ярцефф. Фанатики не были предусмотрены планом. Хрен их теперь разгонишь, а новоявленное божество вряд ли защитит почитателей. — Кстати, а кто такой командарм?

— Я так понял, командующий армией…

— А-а, генерал, значит, русский. Нет, ты посмотри, чего придумали… Они сами-то знают, что он человеком был?

— Думаю, этот, старый, знает. А вообще, по-моему, правильно. Если погибший за свою родину не достоин почитания — кто достоин?

  И слёзы смертельным свинцом застывали,
  И ненависть рвалась огнём из стволов:
  Ушёл Командарм с войском в дальние дали,
  За землю свою, ту, что помнит отцов.

  Там битва гремела не день и не месяц,
  Там огненный ливень хлестал по лесам…
 …Осталось их четверо, даже не десять:
  Три воина смелых и Командарм.

  У них не осталось ни сил, ни патронов,
  И ранен в тяжёлом бою Командарм.
  Враги подбирались к нему осторожно:
  Врагам было страшно, как никогда.

  «Сдавайся! — они Командарму кричали. —
  Живым-то быть лучше, пусть даже в плену!»
  Встал он — устал, бледен и окровавлен:
  «И радость, и честь умереть за страну!»

  Сказал он слова — и, рукою не дрогнув,
  К виску горячий поднёс пистолет…
 …На земле, где пролилась кровь героя,
  Говорят, маки растут много лет.

  А врага — гнали сквозь кровь и сквозь пламя,
  Смертью за смерть отплатили сполна.
  К нам Командарм возвратился в металле,
  Чтобы была под защитой страна.

Ярцефф, Мэтхен, бывшие посельчане слушали, закаменев лицом. Слова песни, наверняка очень старой, оказались злободневными, как сводка фронтовых новостей — казалось, они родились только что, уже на этой войне.

— А ведь всё так и было, — тихо произнёс Мэтхен. — Я вспомнил, это было во время Второй Мировой — тогда Первую Атомную так называли. Мы считаем, что Англия выстояла против Гитлера один на один, а Америка его победила, но на самом деле в войне участвовала и Россия. Вот одним из русских генералов, воевавших с немцами, Ефремов и был. Судя по той книжке, генерал-лейтенант Ефремов командовал 33-й армией. Он действительно попал в окружение, правда, не с тремя бойцами, а со всей армией. И действительно застрелился, чтобы не сдаться в плен. А воевал именно в этих местах.

— А-а, понятно… Странно, что ещё кто-то помнит. Смотри, всё вылили…

Парни выплеснули последние капли баланды в таз с огнём. Горела синтетическая пища неплохо, сразу видно, в её основе синтетические же нефтепродукты — только вода паром поднималась к непроглядному небу. Жрец (или шаман, или священник?) выпрямился, протянул руки к памятнику.

— Пришла беда, Командарм, — почтительно, но не подобострастно склоняя голову, произнёс жрец. — Враг снова идёт на нашу землю. Укрепи наши руки, когда мы сойдёмся в бою, вдохни в сердце храбрость и ярость, помоги устоять перед всей их силой, или, если такова наша судьба, уйти достойно…