— Вождь, пять километров — многовато, и там довольно опасно. Вдобавок, шоссе…
— Я знаю, — раздражённо бросил Пак. — И нарваться всей толпой тоже риск велик. Но нет у нас выхода, понимаешь? Что успели взять оттуда, почти всё съели, а новенькие вообще без запасов пришли. Дней пять пересидим, а потом от голода дохнуть начнём. И вот тогда… Ты поручишься, что ни у кого с голодухи крыша не поедет? И что тогда? Друг друга жрать, что ли?
— Я не об этом, — ответил Крысятник, выдержав взгляд вождя. Может, это вызовет гнев Пака, может, будет расценено как трусость — но Хитрец тут недавно, а раньше где-то на окраине Подкуполья жил. Он и не знает, что входы в подземку есть во всех концах города, только некоторые давно завалило. Но даже завалы можно расчистить. — На той стороне Провала так же есть подземка. Насколько помню, её не завалило рухнувшим домом, а вниз ведёт лестница. Вниз я не спускался, но, говорят, это подземелье соединяется с нашим, и отсюда в обход Провала можно пройти под землёй. Не поднимаясь на поверхность. Я даже знаю… знал человека, который ходил.
— Молодец, боец, — похвалил Пак. Сидоровы наверняка бы зарделись от гордости, сразу обе головы, может, даже захлопали бы ласты… Но Сидоровых убили, по его, между прочим, вине, как и многих, многих других. И чтобы остались хотя бы Крысятник и его ребята, ошибиться нельзя.
— Тогда пойдёшь через Ленинградку только туда, с выходом в два часа пополуночи, — произнёс Пак. Снятые с убитых вертолётчиков часы украшали его лапу и руку Крысятника. — К рассвету должны дойти. Осмотрите там всё в темноте и при свете. Как совсем рассветёт, уходите в подземку и пробираетесь сюда по тоннелям. Выясните, в каком они состоянии. Еды берите на два дня: вдруг там крыс нет? В бой не вступать, «языков» не брать, даже если сами идут в руки. Ваше дело сейчас — только разведка. Тихо пришли, посмотрели — и тихо ушли. Ясно? Ну, пошли, парни. И обязательно возвращайтесь живыми! Это приказ.
— Есть вернуться живыми! — вытянулся в струнку Крысятник, пожирая глазами вождя. Пак смотрел на ближайшего помощника — и понимал: то, что случилось на пустыре, где когда-то поймали Чудовище, повториться не должно. Те, кто ему доверились, не должны погибать.
— Ну, не тянись так, не на параде. Лучше вот что скажи: как там, не всполошились они, когда мы майора взяли?
С допроса пленного майора прошла неделя. Вождь, как ему и положено, оказался прав: концов вражеская разведка не нашла. Об этом узнали у командира попавшего в засаду патруля. Там, наверху, конечно, искали оставивший вертолёт экипаж, солдаты прочёсывали развалины, стреляя на любой крысиный шорох, да так и не нашли: разведчики своё дело знали. А вот инспектор — явился назавтра к вечеру. Раненый, грязный, вонючий — и абсолютно невменяемый, разом разучившийся не то что писать, даже говорить, зато научившийся ходить под себя. Наверное, армейские психологи могли бы что-то узнать даже у такого — но память как отрезало. Вдобавок проверили камеру слежения в вертолёте и выяснили, что вертолёт покинул весь экипаж, сделали это по приказу майора юстиции, и больше никто их не видел. В записи были слышны дальние автоматные очереди и шипящий звук импульса плазмострела: похоже, группа попала в загодя подготовленную засаду, а завёл в неё…
Не сойди майор с ума, вряд ли он бы смог что-то доказать контрразведке. Такой — не убедил тем более. Словом, ничего не понимающие особисты всё приписали внезапному помешательству и направили майора Ольмински в одно закрытое заведение. Где и закрыли на всю оставшуюся жизнь. Всей правды, конечно, командовавшему патрулём фельдфебелю не довели, но по всему гарнизону только о помешательстве и судачили.
Теперь о случившемся говорили и под землёй. Но выводы делали другие: Вождь всё делает правильно, если ему доверишься — не пропадёшь. Своего Барона Гоги у Пака не было, но и без него за ним шли. Когда вождь умеет побеждать, и жить веселей.
Услышав всё, что нужно, Пак отошёл к мастерившим волокуши беженцам. Если в отряде Крысятника собрались уже пустившие врагу кровь бойцы, тут нашлось место мирняку — бабам, ребятишкам, старикам, вовсе калекам, тем, кому бабка-мутация не оставила шанса стать бойцами. Работать им было тяжело: хорошо, если нормальные руки и головы, а то ведь у кого клешни, у кого ласты, у кого копыта и просто непонятные культяпки, какими и камень не удержишь. А были ещё слепые, глухие, дебильные… Когда видишь посельчан каждый день, всего этого не осознаёшь. Но там, где собирается много незнакомых… Особенно если видел и обычных людей, таких одинаковых, стройных, соразмерных, с руками, которыми запросто можно взять что угодно… «Что же это с нами сделалось такое? — горько думал Пак, осматривая это сборище. — Или нет, не так: КТО это с нами сделал?»