Лежал он долго — наверное, минуты две. Царили тьма и тишина, в голове стоял звон, немного подташнивало. Похоже, слегка контузило и оглушило взрывом. Механический убийца наверняка не стал задерживаться, у него ведь задача — патрулирование местности, где-то могут быть другие группы. А сообщение о проведённой атаке — мол, отработал по цели, а кто попал под удар, сами разбирайтесь, — обязательно пошлёт в штаб. Там разберутся: пришлют вертолёт с отделением «бронекавалеристов». Высадятся, найдут место попадания, увидят гротескные, отличающиеся от человеческих, тела — и дострелят тех, кому не хватило. Уход беспилотника был отсрочкой — но не спасением. У разведчиков Хитрого Пака времени почти нет. Минут десять, не больше.
Крысятник приподнялся — пока осторожно, на локтях. Несколько мест пульсировали болью, боль нарастала с каждой минутой. Казалось, какой-то злобный гад ворочает раскалёнными шомполами. И по щеке течёт, не перестаёт. Да что там такое?
Оцарапанная прошедшим впритирку осколком рука поднялась к виску, коснулась липкого и тёплого. Верхняя половина уха безвольно болталась на лоскутке кожи, обильно капая кровью. Почти оторвав пол-уха, осколок рассёк кожу на виске, по счастью, он лишь скользнул по кости и не достал глаза. Пустяки. Но откуда такая боль в левой руке, в плече, в бедре? И почему не слушается рука?
Хотя с каждым мгновением боль нарастала, особенно донимало, при каждом движении ногами отдавая в мозг, бедро, Крысятник поднялся. Надо узнать, что с парнями. Ему их доверил сам Пак, но дело не в этом. Он не бросил бы друзей и без приказа.
Как сквозь вату, до Крысятника донёсся стон. Превозмогая боль и головокружение, разведчик склонялся над бойцами. Моха — готов: руки бессильно распластаны, чёрные от грязи, а так белёсые какие-то волосы на голове пропитала густая кровь, что ещё сочится из крохотной дырки на макушке. Ещё несколько попаданий в плечи, спину, шею — уже неважно. Скрюченное в последней судороге тело, выпученные остекленелые глаза, которые так и не закрылись, и которые в падении залепила грязь. Не залёг при подрыве, пошёл на поводу у инстинктов, а они требовали одного: беги!
Мёртв? А хрен поймёшь. Бывали случаи, подкуполяне выживали даже с крупнокалиберной пулей в голове, или осколком снаряда в сердце. Сначала, как полагается — скукоживались, коченели, так, что и не разогнёшь, остывали даже, некоторые успевали местами подгнить. Вон, как когда Сёмке Пучеглазу за место у краников голову проломили… А потом… Полежит такой как бы труп пару суток в развалинах, пуля или осколок выйдут. Потом, конечно, несколько дней без чувств и неделя отчаянной слабости с адскими болями. И вот пожалуйста, он вновь боец, только злее драться станет. Потому-то нельзя оставлять никого, даже вроде бы совершенно мёртвых. Если дострелят эти, он уже не поднимется: забарьерцы знают, что местных надо убивать дважды, а потом ещё и повалить. А могут и не достреливать — наоборот, откачать, притащить к дознавателям — и пожалуйста, по уточнённым координатам… Отмолчаться, знал Крысятник, там не выйдет.
Если остальные в силах, можно оттащить его в кусты, потом в подземку. Глядишь, очухается. Лошак… Тоже готов. Этот как дисциплинированно лёг, так и лежит — он вообще старательно выполнял все указания, за это Крысятник и ценил длиннорожего. Но Крысятнику повезло, по нему проехалась ударная волна, зато почти не досталось осколков. А тут… Крысятник задумчиво перевернул кровавое месиво, ещё недавно бывшее одним из защитников Подкуполья: в Лошака угодило, наверное, не меньше полусотни кусочков металла, из них почти дюжина — в голову. Это слишком даже для подкупольца. Крысятник взглянул в остекленелые, помутневшие глаза. Не жилец, однозначно.
Разведчик перевернул тело на спину, пачкаясь в крови, закрыл полупрозрачные студенистые веки. Хотелось помолиться — но кому? Тому, кто равнодушно смотрит, как уничтожают Подкуполье со всеми обитателями?
От унылых мыслей Крысятника отвлёк слабый стон. Разведчик обернулся — ни намёка на движение, тьма и тишина. Померещилось? Нет, сзади-сбоку раздаётся какой-то придавленный хрип. Живой!