Он и сам не знал, зачем зовёт Вождя. Тот был в нескольких километрах отсюда, да ещё под землёй, а даром мыслеречи, увы, Крысятник не обладал. А Пак… Пак мог услышать отчаянный призыв, только если следил за ними с самого начала. И всё-таки звал… Наверное, оттого, что больше было надеяться не на что.
«Не ори так, — раздался в мозгу Крысятника спокойный голос. Так, и только так, говорил Вождь, и не было случая, когда он повышал голос — разве что на пленного. Казалось, не словами даже, а своим тоном Вождь убеждает: «Не волнуйся, ничего страшного. Сейчас придумаем, что делать». — Думай, как я — и я тебя услышу. Что у вас там, Крысятник?»
«Этот… Летучий гад атаковал! — Крысятнику ещё никогда не доводилось так говорить — не размыкая губ и не произнося, вроде бы, ни звука. Но получалось ведь, получалось, и уже от этого было легче! — Я ранен, Лошака наповал, остальные — не ходячие. Через десять минут они…»
«Понял. Сейчас посмотрю… Так, парни, гравилёт вылетел, у вас пять минут, не больше. Сейчас я вам помогу. Крысятник, Мастыря, соберитесь!»
— Кто говорит со мной? — точно так же, как миг назад сам Крысятник, спросил Мастыря. — Вождь?!
«Пак. Спокойно, Мастыря. Слушайте меня, оба! Сейчас вам станет легче. Гораздо легче. На время. Через три часа вы должны быть под землёй, и вам следует оторваться от погони, потому что потом вы будете беспомощны. Скорее всего, потеряете сознание. Крысятник, проводи их до подземки, а потом вместе с Мастырей двигайтесь к Кольцевой. Мне кровь из носу нужно видеть эту местность вашими глазами. К вечеру за вами придут».
Крысятник чуть не застонал вслух. Только что он едва мог ходить сам — налегке! И вот теперь предстоит ещё идти аж к Кольцевой, а это ещё километра три, не меньше. Возможно, и воевать… С осколками, засевшими в плече и бедре? Да он сам свалится, ещё до боя… Неужто Вождь над ними смеётся?
В следующий миг кровь неистово забурлила в жилах. Казалось, вместо крови по ним потёк жидкий огонь. Только огонь этот не сжигал, не лишал жизни, а придавал сил, он властно оттеснял боль, делая невозможное — посильным. Даже кровь из оставленных осколками ран почти перестала сочиться. Совершенно не чувствуя боли, Крысятник легко, как до удара «Нергала», выпрямился, повесил на плечо автомат, взял на руки Моху — и отрывисто скомандовал:
— Бери Лошака и остальное. За мной шагом марш! — и Мастыря повиновался с ходу, без малейшего недовольства. Он тоже был поражён отсутствием боли и слабости. Если прежде он и не верил в то, что Вождь Пак поможет, теперь от сомнений не осталось и следа. Даже то, что под тяжестью раненого ного-ласты проваливались в грязь, уже не пугало.
Никогда прежде Мастыря и Крысятник так не надрывались. Казалось, сейчас, не выдержав напряжения, жилы порвутся, а кости, подрубленные крохотными кусочками раскалённого металла, переломятся с сухим, мёртвым треском, и из многочисленных ран только кровь брызнет. Но этого не происходило. Каждый раз в самый последний момент находились силы, чтобы выдрать увязшую в грязи по колено ногу — и сделать ещё шаг. И ещё, и ещё. И при этом тащить грязный, пробитый осколками вещмешок с трофейными сухпайками, автомат и бесчувственное тело Мохи. Лошак и всё остальное достались напарнику. Мастыря тоже обливался потом, невидимый в предрассветной мгле, от него валил пар — но раненый, который только что едва мог передвигаться сам, уверенно тащил не меньший груз. Боль… Боль была, и ещё какая. Но, странным образом, она только прибавляла сил и злости.
— Уфф, дошли! Опускаем, только осторожно, — скомандовал Крысятник, когда ведущая во тьму растрескавшаяся лестница осталась позади. Осталась позади чёрная, грязная станция. Здесь, в лабиринте служебных помещений, раненых вряд ли удалось бы найти погоне. Они и сами-то ориентировались в царстве тьмы оттого, что Пак постоянно держал в их головах что-то вроде схемы, на которой яркой точкой выделялось их местоположение.
Раненные — неотличимые от убитых, даже окоченевшие, как настоящие трупы и уже порядком остывшие — легли на сохранившийся в подземной сухости казённый стол. Мэтхен, а скорее, его знакомые-учёные наверняка бы объяснили, что всему виной постоянные, не менявшиеся веками температура и влажность, отсутствие солнечного света и ветра. Здесь всё сохранилось, как было до Зоны — казённого вида, обшарпанный телефонный аппарат, какие-то бумаги, органайзер с давно засохшими ручками и вполне ещё пригодными для письма карандашами, все эти реквизиты прошлого были бесцеремонно отправлены на пол — зато раненых было куда положить. Не пуховая перина, но по сравнению с липким от слизи ледяным полом тоннеля… Или по сравнению с поверхностью, где лежать бы пришлось под ядовитым дождём…