Был огромный ком чего-то полупрозрачного, студнеподобного, передвигавшийся при помощи вырастающих, а потом втягивающихся ложноножек. Глядел, выстреливая из аморфного тела глаза на стебельках, и тут же втягивал их обратно, стоило остановиться. При этом ничего подобного глазам или требухе в полупрозрачной студенистой массе было не заметно. Мэтхен никак не мог объяснить парадокс. Получается, глаза он образует так же, как ложноножки, а потом они бесследно растворяются в общей массе? Но как такое может быть, ведь глаз — орган, мягко говоря, довольно сложный? Или нет? Мэтхен не был биологом, он и историком-то был узкого профиля, а потому и не мог ответить, есть ли такое в нормальной природе. Больше всего существо напоминало выросшую до трёх метров в длину амёбу. Его так и звали — Амёмба.
Но, как ни странно, толк от амёбоподобного мутанта был: он с лёгкостью ползал по стенам и даже потолку, при нужде ложноножки могли удержать хоть кувалду, хоть гаечный ключ, хоть сварочный аппарат. Вдобавок существо обильно выделяло озон, особенно когда устанет или напряжётся. На первый взгляд оно должно было испускать, как многие мутанты, адскую вонь, вместо этого рядом воздух становился чище. Вдобавок Амёмба, как звали удивительное создание, могла (или мог, или могло — какого оно рода, не знало и само существо; пары ему ещё не родилось) говорить. Правда, неразборчиво, мокро чавкая и булькая. Когда не отзывалось на слова Петровича, оно непрерывно рассказывало непристойные анекдоты. Мэтхен сообразил: существо тут было за кондиционер, радиоприёмник и заодно мальчика на побегушках. Очень удобно.
Остальные, по подкупольским меркам, были самыми обыкновенными: трёхглазыми, двухносыми, с ослиными ушами и змеиными головами. Они разнились в количестве, размерах и внешнем виде конечностей, но, по крайней мере, хотя бы чем-то напоминали людей… Ну, разве что, пятиногий чешуйчатый свинорыб, что носился по цеху и дополнительно веселил всех заливистым лаем.
Или эта, как её… Глюка Козюлина, грудастая блондинка, у которой поменялись местами голова и зад. Есть ей приходилось на корточках, снизу запихивая еду ложкообразными беспалыми руками, а испражняться — нагибаясь, как остальные мутанты делали, когда тошнило. Думала она, кстати, тоже седалищем — оттого, наверное, и соображала соответственно. Ну, и штаны приходилось постоянно приспускать, чтобы могли видеть кокетливо подведённые углём глазки…
Словом, в цехе работал слаженный и дружный коллектив, уже предвкушающий вечерний поход к краникам, оттого весёлый и незлобивый. Только все почему-то стали докапываться, почему «Меченый» и что это за метка такая. Чуть не раздели догола, чтобы выяснить — хорошо, Петрович работать потребовал, а блондинке метко бросил в головозадницу молоток. Попал, но та только удивлённо ойкнула. Через час Мэтхен, он же Эдик Меченый, был своим в доску для всех. Вдобавок Петрович здорово поднял его авторитет, буркнув:
— А ты ничего чувак. Главное, руки не из задницы, и не задницей думаешь…
— Не потерплю!!! — тут же взвилась, решив, что опять шутят насчёт её головы, Глюка. — Не сметь склонять мою попу, каз-зёл!.. Танцуй, Подкуполье… И плачь, Забарьерье… А у меня такая классная попа, поверь мне…
Мэтхен не сразу сообразил, что она поёт: слова доносились из-под штанов, оттого голос казался глуховатым. Да и песня была незнакомой — Подкуполье уже больше века отрезано от остального мира — но задорной и игривой, в какой-то миг Эрхард осознал, что тоже подпевает.
Его оборвал звонкий удар рельса, потом ещё один и ещё. Рельс висел под потолком на тросе, а бил в него Петрович, изо всех сил работая крыльями, и с натугой махая пудовой кувалдой.
— Конец смены! Всем расходиться! — крикнул из-под потолка ангелочёрт и выронил кувалду. Перепади такая в голову Мэтхену, второго удара бы не понадобилось. Но в тело «амёбы» кувалда канула даже не со всплеском — с тихим хлюпаньем. «Амёба» поползла к выходу, а кувалда осталась валяться на полу. Только прозрачная влага, неотличимая на вид от воды, напоминала, что предмет прошёл сквозь тело чудовища. И снова пахнуло озоном, дышать всем враз стало легче.