— Ну, парочка была. Вон, Хоха, например. Ничего был парень, только какое-то ширево всё искал. Так и не нашёл. А может, нашёл, да нам не сказал. Налакался из краников, как ты, да на светящей поляне заночевал. А там даже мне порой плохо становится.
Прикрывая собой от пронизывающего ветра, Эири прильнула поплотнее. Она наверняка мёрзла и сама: это в «металлическом» облике её не беспокоили ни мороз, ни огонь. Но девушка понимала, что холодный металл застудит спутника. И потому, хотя худенькие плечи дрожали от порывов ветра, остальное тело ластилось к его боку. Впервые в жизни Мэтхен ощутил бархатистую мягкость кожи, стоит чуть приподнять руку — и она коснётся упругих, неотличимых, наверное, от человеческих, девичьих грудок. На лице Мэтхен ощутил тепло её дыхания: почти не заметные во мраке губы придвинулись совсем близко.
— Тебе плохо? — прошептали эти губы. — Что с тобой, поранился?
Трудно сказать. То есть просто — но попробуй объясни никогда не болевшему человеку, что такое ангина. В Подкуполье выжили лишь жалкие остатки прежнего населения. Тысячи, да, — но из десятков миллионов. Зато остались самые живучие. Они привыкли к синтетической баланде, способной довести прихотливого забарьерца до рака желудка, и к провоцирующему мутации пойлу. И к химическим ливням, порой таким, от каких слезает кожа, а от капель, как от ожогов, остаются шрамы и рубцы. И к радиоактивному смогу. И к мутировавшим до неузнаваемости бактериям. Они просто не представляли иного. Они никогда не болели — правда, и жили хорошо, если лет тридцать.
Так, может, вершина эволюции — подкупольцы, а не забарьерцы?
— Приболел немножко, ничего страшного, — негромко произнёс Мэтхен. Его колотил озноб, но изгнанник старался, чтобы зубы не стучали. — Завтра буду как огурчик.
Сам он, правда, был в этом вовсе не уверен. Если уж тут прихватило — мало не покажется.
Помолчали. Ночь тянулась, мрак густел, хотя, казалось, куда уж дальше. Отравленное болото жило — чавкало, булькало, временами кто-то душераздирающе выл за пеленой мрака и смога. Мэтхен хотел спросить, есть ли тут чудовища. Потом вспомнил Бига. Наверняка есть и другие «красавцы», только вряд ли многие из них сохранили разум. Да, шататься по болотам без автомата — чревато. Да и с автоматом — что, лучше? А танк по этаким топям не пройдёт. Вывод: тут скорее сам станешь пищей, чем добудешь что-то съедобное.
Мэтхен чувствовал себя препаршиво, но всё равно легче, чем когда шёл. По-настоящему заснуть не получалось: он то проваливался в зыбкий полубред-полудрёму, то снова выныривал, чувствуя, как кружится и горит огнём голова, как подкатывает к горлу тошнота. Бросало то в холод, то в жар. А время тянулось бесконечной многоножкой, единственным лучиком надежды была невидимая во тьме улыбка Эири. Отчего-то Мэтхен не сомневался: она улыбается, немного смущённо — но всё равно ободряюще. Мол, ничего, жить будем — не помрём. В этой улыбке смешались тревога за друга, надежда, стремление помочь… Мэтхен нашёл в себе силы улыбнуться в ответ.
Вспомнился Двуглавый Боря. Мэтхен не понимал, как он стал её мужем? В посёлке, как вообще в Подкуполье, давным-давно не помнят, что такое семьи: каждый спит, с кем понравится, а надоест — уходит ещё к кому-нибудь. И результаты творящегося тихого разврата — как говорится, налицо. Что может родиться, к примеру, от союза трёхрукой, зато безногой особы с полуметровыми острыми, как копья, рогами над ушами — и трёхглазого, с девятипалыми руками и свиным пятаком вместо носа, похожего на мелкого кентавра с чешуйчатым задом кавалера? К слову, то самое у «кентавра» имеется аж в тройном экземпляре, что прямо-таки провоцирует устроить оргию.
— Слушай, можно нескромный вопрос?
— Ну, если не совсем нескромный, можно, — во мраке улыбка снова не видна, но тон — шутливый, с затаённым лукавством.
Мэтхен помолчал — и, будто во тьму с крепостной стены:
— Почему ты вышла за Бориса?
На миг повисла тишина. Мэтхен сказал — и пожалел: он опасался, что слова разобьют хрупкий мост доверия, и она отчуждённо замолчит, а то и влепит пощёчину. Последнее, впрочем, было бы лучше: это означало бы, что он, по крайней мере, ей не безразличен.
— Так ведь вождь он, — произнесла она. — Вождю многое можно. Вот и меня взял. А почему пошла? Потому что иначе мне бы пришлось бы искать другой посёлок. А тут все мои друзья, с кем я в детстве играла…