Ясно. Ререводя с подкупольского языка на нормальный, у налётчиков не только старые добрые автоматы. Есть огнемёт, да ещё, похоже, из новых. А может, какая-нибудь базука: Мэтхен в оружии особо не разбирался. Разве что на уровне, позволяющем смотреть по инфоцентру боевики да читать фантастику, то есть мог отличить автомат от плазмострела, а вертолёт от гравилёта — но не более.
Вляпались посельчане знатно: во всём посёлке нет даже дробовиков, кроме одного-единственного старого автомата, который, наверное, уже прибрали к рукам чужаки. Во вчерашней дракореволюции не использовалось ничего суровее ржавых железяк и кирпичей.
— Кто хоть они? — снова нарушил тишину Мэтхен.
— Да кто ж знает-то? — пробурчал Петрович. Ему явно было очень больно, говорить совсем не хотелось. — Темно было. Как стреляли — видел, а кто стрелял — нет. Помню только — крыло прострелили, а когда упал, ногами по второму добавили…
Досказать ночную сагу Петровичу не дали.
— На выход! — крикнул кто-то. На сей раз кричали по-русски, правда, с забарьерным акцентом. Все страньше и страньше. Во всём Подкуполье, наверное, не осталось ни одного существа, знающего английский, хотя бы на уровне «фак ю». — По одному, руки за голову, смотреть в землю, мелкими шагами! И не дурить!
В открывшуюся щель ударил ослепительно-яркий луч плазмострела, струя плазмы, способная прожечь полуметровую стену из композитных сплавов. С коротким шипением испарилась пыль, в бетоне фундамента образовалась узкая проплавленная дыра. Последнее китайское… теперь уже ханьско-марсианское предупреждение.
Первым зашевелился Петрович: летать он пока не мог, ходить тоже, похоже, ему сломали и ногу. Оставалось ползти. Мэтхен гадал, что чувствует рождённый летать, вынужденный ползти по грязи? Кряхтя и морщась, когда засевшие в головозаднице пули начинали двигаться, поднялась Глюка… Следом пошли остальные, рядом с Мэтхеном устало брел Смрадек, и не было сил даже отмахнуться от трупного зловония. Только тут, в полумраке ненастного дня, Мэтхен сумел рассмотреть налётчиков.
Первые же «оккупанты» заставили Мэтхена вздрогнуть. Таких он побаивался даже Там, будучи под защитой права, бесчисленных полисменов, под присмотром камер на каждом углу. А уж здесь, где закон отсутствует как таковой, и единственное право — кулачно-автоматное…
Даже у мутантов физиономии если не красивее, то как-то добрее. Вот, например, мужик, скомандовавший выходить, а потом отошедший за спины подчинённых. По всему видно — главный тут именно он. Вытянутое, угловатое какое-то лицо, на бескровных губах стынет гаденькая улыбочка, нижняя часть черепа заросла сизой щетиной, мешки под глазами выдают алкоголика — наверное, ему пришлось бы по вкусу пойло, что течёт из краников. И сами эти глаза — выцветшие, невыразительные, но цепкие и колючие. Выше… Не считая жидких пегих волосёнок на висках, кудрящихся пейсами, череп сияет девственной белизной. Сам он — вроде мелкий какой-то, сутулый, болезненный. Как сказал бы Петрович, соплёй перешибёшь. Даже автомат в его руках смотрится чуть ли не пушкой. Но здоровяки-бандиты слушаются главаря с полуслова, и наверняка не за красивые глаза.
А второй… Мэтхен удивился, но удивление оказалось недолгим: в глубине души он подозревал, что так и будет. В истории частенько было так, что свергнутые властители вставали на сторону врага. Хоть Бурбоны во Франции, хоть веймарские либералы в Германии веком позже, хоть недобитые белогвардейцы тогда же в России… Короткоствольный полицейский автомат в его руках казался игрушкой. В отряде было почти поровну людей, одетых частью в заношенный армейский камуфляж без погон, частью в спортивные костюмы, облезлые пиджаки в сочетании с джинсами… Проще было сказать, какой одежды тут не было. Новой. И чистой. Натуральный сэконд-хэнд.
— Быстро, быстро! — пинками и прикладами подгоняют ещё двое обладателей откровенно ублюдочных рож. «Да тут и немцы есть!» — распознал язык Мэтхен. Что интересно — все один к одному. Кажется, каждый из забарьерной части отряда — только что из тюрьмы, да не всякой, а для вымирающей породы особо опасных преступников.
Благодаря камерам, за последний век их стало меньше. Кто побогаче, легализовались, ушли в бизнес и политику. Иные даже Бессмертными стали. Начинающие и неспособные платить полисменам огромные взятки — сразу попадались, потом попадались снова, не успевая чему-то научиться. Доля истины в утверждении, что Свободный Мир уничтожил преступность, была. Но только доля. Самые ловкие, циничные и жестокие — уцелели. Просто действовали они теперь не сами по себе, а под «крышей» крупных корпораций и спецслужб. А если кто-нибудь «взбрыкнёт»? Ради них-то и стоят тюрьмы. Кое-кого ждёт участь пострашнее: всегда нужны органы, подопытный материал для лабораторий, некоторых ссылают в Подкуполье…