Он протянул руки над коноплемялкой и обнял Ольгуцу; очень уж привлекательной была она в этот момент: лицо разгорелось, что осенняя листва скумпии, волосы, как снежинками, густо осыпаны конопляной кострой. Такой он еще не видел ее. Ольгуца отстранилась:
— Не балуй, мать увидит.
— А что такого? Пусть видит вся деревня.
— Не валяй дурака, Илиеш.
— А! Раз так, раз гонишь, пойду напьюсь.
— Туда и дорога, проваливай.
— Я серьезно.
— И я серьезно.
— Ну, так до свиданьица.
Илиеш манерно поклонился и вдруг подхватил ее и посадил на забор. Она чуть не умерла от страха.
— С ума сошел! Отец увидит! Убьет!..
— Я тоже могу посчитать ему зубы.
По дороге от сельсовета спускалась Лимпиада. Она была рассеянна, смотрела в землю, словно что-то искала. Ольгуца сделала знак, чтобы Илиеш помолчал, пока она пройдет.
Однако он с вызовом крикнул:
— Крестная!
Лимпиада подняла голову, оглянулась. Илиеш подошел к ней:
— Ион не вернулся?
— Нет. А вы с Якобом закончили зябь?
— Почти закончили, да камень попался…
Он начал подробно рассказывать о дневном происшествии, но Лимпиаде было не до него.
— Хорошо бы тебе пойти домой пораньше, может, Ион вернется, так поможешь муку снести в кладовку. Я сегодня задержусь в сельсовете, вернусь поздно.
Она хотела еще что-то сказать, подумала, но, видно, забыла, о чем намеревалась вести речь, махнула рукой и пошла своей дорогой. Слишком много забот навалилось на ее голову в последнее время.
Ольгуца по-своему истолковала поведение Лимпиады:
— Не любит меня твоя крестная. Даже не взглянула.
Илиеш, чтобы рассеять ее, позабавить, рассказал историю с камнями на пашне и что должен ставить ребятам магарыч.
— Часика два, не больше задержусь. Ты не сердись. Ладно?
Ольгуца сразу погрустнела, зелень ее глаз стала мягче. Осталось всего четыре денька провести вместе, и вот один уже надо зачеркнуть.
— Если собралась такая компания, скоро не вырвешься, — заключила Ольгуца.
— Затянется — убегу. Посмотришь.
— Зачем убегать? Неловко. Потерплю как-нибудь один вечер.
Если бы она прямее высказала упрек, он никуда бы не пошел, а остался бы, рискуя потерять уважение и симпатию односельчан. Но Ольгуца была добра и понятлива. Ей не раз приходилось смиряться, чтобы не ущемлять его мужское достоинство. Конечно, жить отщепенцем в селе нельзя. Товарищество мужчин — великое дело, и надо его уважать. Поэтому нужно перетерпеть, уступить Илиешу. Подобные соображения хоть и не так четко, но уже не раз появлялись у Ольгуцы. В родительском доме, где безраздельно царствовал жестокий отец, жизнь стала невыносимой. Ее сердечко, как свежий побег весною, тянулось к солнцу. И жизнь свою, будущую самостоятельную жизнь, она представляла в светлых, мажорных тонах. Несмотря на неодобрение отца, продолжала учиться в вечерней школе, теперь вот встречалась с Илиешем, назло Истрати пела, когда от обиды хотелось плакать, назло ему отрастила свои чудесные косы. Истрати вообще никогда не баловал ее. Особенно его злило, когда она причесывалась и прихорашивалась перед зеркалом, заплетала косы. В такие минуты он, казалось, мог убить ее. Зеркало отнимало у девушки совсем немного времени, а Истрати считал, что ее временем вправе распоряжаться лишь он сам, разумеется, в своих целях. Разозлившись, что она его не слушается, он разбил однажды зеркало. Угрожал отрубить топором ей косы.
Вечерело. По селу плыли запахи парного молока и жареного перца. Листва орехов затихла, над потемневшим гребнем крыши повисла желтая луна, напоминающая скибку дыни.
Иляна у летней печки жарила перцы, которые в это время года не выходят из меню каждой хозяйки.
— Иленуца, коли не трудно, поджарь и нам по парочке перчиков, — попросил Пинтилий.
Он сидел у столика под орехами, наслаждаясь теплотой, вызванной первым стаканом тулбурела. Хорошо!
— Поджарю, бадица, конечно, поджарю, руки не отсохнут, — напевно ответила вдова, стрельнув глазами.
Пинтилий уловил этот взгляд, и ему сразу стало жарко. С другой стороны — до чего же обидно: все люди, даже те, кто с ним пьет сейчас, думают о нем как о тюхе-матюхе, живущем под каблуком у жены. Ведь в голову никому не придет, что эта чудная женщина, которая снует меж их столом и печуркой, — его женщина, что она его любит, любит и уважает! Вот попросил он, чтобы она поджарила несколько перцев, — и она жарит. А скажет: «Не жарь» — она не станет. Вот он каков, Пинтилий! Наконец-то судьба повернулась к нему лицом, вытащила из конуры и поставила рядом со всеми.