Это неожиданное прикосновение моментально успокоило сапожника. Знает Иляна, как унять ураган!
Григорий начал вспоминать другие фронтовые похождения.
Стало прохладней, в домах гасли огни. Вот потухло последнее окно. И сторожить землю остались лишь звезды да угольки летнего очага Иляны. Растянулись, расслабились, отдыхая, дороги, которым с утра опять нести на себе машины и подводы. А кувшинчик Иляны стал еще проворней. Казалось, он сам — только отвернись — успевал слетать в погреб. Сапожник совсем захмелел, храбрость, задиристость улетучились, на смену им пришла печаль… Точнее — обида. В который раз он затягивал жалобную песню, да никак не мог угадать мотив:
Он был совершенно лишен музыкального слуха, песня напоминала скулеж побитой собаки.
— Да ну ее к лешему, такую горькую песню, бадица, — застенчиво прервала его хозяйка.
— Раз ты сказала — к лешему, пусть будет к лешему, Иленуца. Сырге, хочешь, я тебе императорские подметки сделаю? Хочешь? Принеси сапоги — подобью.
Расшумелись, развеселились мужики. Расстаться им было трудно. Илиеш понял, что в этот вечер ему уже не встретиться с Ольгуцей. Неприлично бросать друзей. Раз в жизни оказался с односельчанами за одним столом, чего же ломаться и строить из себя трезвенника! Откровенно говоря, здесь, под орехами, было не так уж и плохо. Он уже успел истосковаться по настоящей мужской компании, по задушевному разговору. А тут рекой лились анекдоты, всякие забавные истории.
Разошлись поздно, деревня досматривала уже вторые сны. Поддерживаемый с обеих сторон дружками, Пинтилий опять затянул свою песню:
Иляна крикнула через ограду, чтобы он замолчал. Григорий был того же мнения:
— Бадя Пинтилий, если дернул лишний стаканчик, так зачем всей деревне об этом знать?
— А если душа горит!
Уходил он, чувствуя себя разнесчастнейшим человеком. Его робкая любовь, которая прежде довольствовалась лишь ласковой улыбкой, теперь внезапно разгулялась, взбаламутила душу. Он готов был сесть прямо в дорожную пыль и выть по-бабьи. Ноги тащили его домой, а сердце рвалось обратно. Ведь дома он никому не нужен. Решив открыть свою тайну, он остановился, требуя от Григория совета. Должен же быть выход! Но тот, не вдаваясь в тонкости, утешал:
— В другой раз, Пинтилий, в другой раз. Ты сам дойдешь или до двора довести?
— Сам, сам. — Пинтилий оттолкнул сопровождающих и свернул в проулок. Спустя минуту оттуда раздался вопль:
Григорий обернулся к Илиешу:
— Надо довести до дома, а то наломает дров.
— Ты иди с ним, а меня ждут в другом месте. — Илиеш все же решил отколоться от товарищей.
— И я с тобой, — увязался Сырге.
Григорий простился с ними и побежал догонять разбушевавшегося сапожника. Где-то вдали голос Пинтилия еще раз вознес свою жалобу и затих. Наверно, Григорий утихомирил ночного солиста.
День закончился хорошо. Григорий, уняв Пинтилия, радовался неожиданному сабантую. В последнее время он знал мало веселья. Его сверстники давно поженились, а он все не мог найти свою суженую. Когда-то на фронте клялся себе, что если останется живым, то женится на второй же день после войны. Прошли годы со дня последнего выстрела, а он все ходит бобылем. Как-то даже не уловил перелома, который произошел в нем. Пропал обычный оптимизм, он стал рассудителен и ворчлив, как старик. Оживлялся, лишь рассказывая что-нибудь из фронтовой жизни. Ни танцы, ни девчата его не привлекали. Иной раз понравится девушка, но едва приблизится к ней, как очарование исчезает. А дня через два-три появлялась даже неприязнь к ней. «Неужели это старость?» — спрашивал он, ужасаясь. Его пугало собственное равнодушие ко всему, что так веселило и грело в молодости. Он старался стряхнуть тяжесть безразличия, преодолеть себя. Вот и сейчас, прикинув, не завалиться ли к какой-нибудь молодухе, он решительно зашагал домой. Спать.
Тем временем Пинтилий, прозванный в деревне мужем Мариоары, остановился у своей калитки, размышляя, вернуться к Иляне или уже поздно. Вернуться, естественно, очень хотелось. А вдруг она, горемычная, уже уснула? Разве можно ее тревожить! И так надрывается целый день с хозяйством, с детьми. А теперь, когда еще и он вошел в ее жизнь, совсем замоталась, тень тенью. И сколько так может тянуться? Найдется какой-нибудь лоботряс вроде Сырге, заморочит голову своими сладкими речами — и прощай Пинтилий. Некому больше будет согреть его на этом свете. Да, Сырге умеет к женщине подойти, они сохнут по таким хлыщам.