— Если бы отец знал…
— Да ты можешь хоть на мгновение забыть о нем! Отец, отец! Каждую минуту одно и то же!
Она в удивлении подняла голову. А он уже не мог удержаться:
— Просто надоело слушать! Сидишь со мной, а думаешь только о нем. Сколько можно! Хочешь, поговорю с ним? Хоть сейчас. Только не дрожи. Стоит тебе вспомнить его — и от страха умираешь. Или забыла, что и я есть на свете?
— Не знала, что ты такой смелый.
— Теперь будешь знать.
Он и сам толком не понимал, чего хотел, — отодвинулся от нее, растянулся на траве. Некоторое время лежал молча, прислушиваясь к крикам ночных птиц и журчанию воды в речке. Лохматые облака закрывали звезды. Ветер прошелестел в траве. Какое-то тревожное беспокойство мучило Илиеша. Ему не хотелось ссориться с Ольгуцей, размолвка вышла помимо его воли. Он несмело протянул руку, ища примирения, она сердито отстранилась. Спустя минуту он сделал еще одну попытку установить мир. Она снова с ненавистью оттолкнула его руку, резко встала, ни слова не говоря, направилась к дому. Он вскочил, заступил ей дорогу.
— Отойди!
— Ольгуца, если мы с тобой станем ссориться, кому ж тогда жить в мире и согласии? У меня, понимаешь, скверно на душе. Постарайся понять. Какой я есть, такой есть. Любила же такого.
— Слишком большая честь.
Еле-еле удалось хоть немного успокоить ее. Но примирение особого облегчения не принесло. В их отношениях появился какой-то холодок. Чтобы растопить его, Илиеш примирительно предложил:
— Давай искупаемся.
— Среди ночи?
— А что? Хорошо! В самый раз.
— Тоже мне удовольствие!
Если уж в Ольгуцу вселится черт, нелегко, его изгнать. Правда, она теперь хоть не стремилась домой. Но и особой радости не проявляла. Свернувшись в клубок, она сидела на берегу Смолиты, напоминая ежика в острых иглах. Илиеш пытался затянуть ее в воду — не вышло. Полез сам, уговорив ее подождать минутку. Ночная вода освежила его. Ольгуца, сидя на берегу, поторапливала — скоро утро. Чтобы не раздражать ее, он быстро окунулся несколько раз и вылез мокрый, зябко поеживаясь. В село они возвращались закоулками, боясь встретить кого-нибудь из сельчан. Пропели уже третьи петухи.
В верхней части деревни залаяли собаки. Не доходя шагов двадцати до гумна своего дома, Ольгуца остановилась:
— Отсюда пойду одна.
— Ну хоть до ограды провожу.
— Сказала — значит, так и будет. Спокойной ночи.
— Досадно. Повздорили из-за пустяка.
— Ничего, пройдет. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Он не посмел ее больше удерживать, чувствуя себя виноватым. Конечно, она вправе обижаться: напился, приплелся среди ночи да еще претензии дурацкие предъявляет. Разумеется, если бы не выпивка, все было бы иначе. Теперь поздно каяться. Оставалось одно — идти спать. День примирит их. Завтра все станет понятным, все будет хорошо. Он проводил ее взглядом, она растаяла в сумраке совершенно беззвучно: не мудрено — была босиком.
Шум донесся с другой стороны — гул голосов, рокот моторов, скрип тележных колес. Шум нарастал, и тишина рассыпалась, как стекло под ударом. Замелькали блуждающие огоньки, где-то заплакал ребенок, встревоженно залаяли собаки. Где-то вскрикнула женщина. Происходило что-то необычное. Огоньки стали гуще. Озадаченный Илиеш повернул в сторону сельсовета: там наверняка знают, в чем дело. Его торопливо обогнали люди. Он спросил прохожего:
— В чем дело? Что случилось?
— Кулаков поднимают, — отозвался тот, не замедляя шага.
Винные пары мигом улетучились из головы парня. Раскулачивают, значит, местных богатеев, мироедов. Доброе дело. Он вспомнил, что все время в селе шли разговоры о создании колхоза. Осенью организуется колхоз, вот заранее и принимают меры. Устраняются те, кто ставит палки в колеса доброму начинанию. Конечно, кулачью не по нутру новый строй, живьем бы проглотили активистов Советской власти. Так что раскулачивание дело просто необходимое. Их надо нейтрализовать, чтобы не отравляли молодой организм республики. Все это продумали и организовали люди знающие и более башковитые, чем он, Илиеш. Его пока никто не звал, так что вмешиваться нет нужды. Ротозейничать он не любил — нет ничего хуже праздного любопытства. К тому же он в отпуску.
Дома было пусто. Ион еще не вернулся с мельницы, а Лимпиада — из сельсовета. В селе во всю глотку орали предрассветные петухи. Он лег спать, не зажигая света. Все тело болело, особенно ныли плечи. Он совсем забыл, что вчера выворачивал такие камни из земли. Думая об Ольгуце, не мог отделаться от угрызений совести. Щемило сердце от жалости к ней. Зря не добился примирения и допустил, чтоб расстались так холодно. Теперь уже три дня до отъезда, а они, глупые, еще ссорятся. И главное — беспричинно, не зная из-за чего. Неожиданно для себя он вскочил с постели, начал быстро натягивать брюки, гимнастерку. Надо непременно помириться, иначе все равно не уснуть. Но стоило лишь вспомнить об Истрати, как пыл приутих. Охота была с ним сейчас разговаривать. Нет, лучше подождать утра. Утро вечера мудренее. И неожиданно для себя он крепко заснул. Вопреки намерениям, спал довольно долго. Во сне ему показалось, что его окликает знакомый голос, он знал, что спит, делал усилия, чтобы проснуться…