— Не спится? Опять не спится?
— Да нет, спал. Вот захотелось покурить.
— Кури, не стесняйся.
— Боюсь закоптить стены.
— А я их побелю. Известка, слава богу, есть. Кури.
— Да и детям дым вреден.
— Пока до них дойдет, растает.
— Отрава, она отравой останется. Нельзя.
— Просто грех с твоим курением, бадица.
— Воистину грех, Иляна.
— Так брось курить.
— Старая привычка, Иляна, нельзя так сразу, не смогу.
— Тогда кури, где хочешь кури — в доме, на улице, — только не мучайся, а то сердце от жалости разрывается.
— Спи, Иленуца, как-нибудь найдем выход из положения. — В его голосе появились покровительственные нотки: так говорит мужчина, хозяин.
И Иляна покорно опускала голову на подушку. Только сон не хотел возвращаться. Она ворочалась с боку на бок, ее тоже беспокоили тревожные мысли: уж очень боялась за свои окна. Только недавно вставила новые стекла, и все чудилось, что подкрадывается Мариоара, чтобы вновь разбить их. После того как Пинтилий перебрался сюда, Мариоара устроила погром — пришла с полным подолом камней и давай бить окна. Ни одного стекла целого не осталось. Хорошо, что Иляны тогда не оказалось дома, а то и ей бы попало, заработала бы не один синяк. Как раз в тот день всей семьей — с Пинтилием и детьми — они отправились в лес. Это был необыкновенный день, празднично сияло золото листвы, благоухали поздние цветы и травы. Они обошли весь лес, наслаждаясь жизнью. Такого дня не было у них прежде. Дети собирали желуди, охапки алых листьев, гонялись за лесными мышами в коричневых шубках. Иляна собирала на зиму шиповник, Пинтилий находил корни, затейливые сучья. Внизу кустарники были алые, как румянец деревенской красавицы, а вверху, на кленах, листва, которая еще держалась крепко, хранила зеленоватый оттенок и лишь местами начинала золотиться. В небе слышались прощальные крики перелетных стай. Не видно, то журавли или аисты летели в теплые края.
Когда возвращались домой, дети пристали к Иляне:
— Мама, давай завтра снова придем сюда.
Каждый из них нес по огромному букету — кленовые листья, ветки терна и боярышника. Мать, порозовевшая от ходьбы и лесного воздуха, отвечала, что это будет зависеть от бади Пинтилия. Ей было так хорошо, что казалось, не шла, а легко плыла по воздуху, как перышко, как пушинка. Будто и не было многих лет горя: войны, смерти Максима, черного ее вдовства, детей-сирот, — был только этот светлый осенний лес, эти богатые, яркие букеты в руках ее детей. Но едва открыла калитку, не узнала свой двор. Он был усеян осколками стекла. Окна превратились в темные провалы. Бедные ребятишки так и не внесли свои букеты в дом, оставили их под забором, а сами принялись подметать, чтобы не напороться босой ногой на осколок. А когда закончили подметать, увидели, что их прекрасная лесная добыча досталась свиньям, которые разметали ветки, роясь с хрюканьем под забором. Пинтилий, чувствуя, что все это произошло из-за него, убирал молча двор, удрученно втянув голову в плечи. Пришлось найти доски и гвозди, чтобы хоть как-то залатать окна, хоть как-то прикрыть позор. Ночью внезапно похолодало, землю покрыл толстый слой инея.
— Может, не надо нам было сходиться, бадица? — неуверенно спросила Иляна среди бессонной ночи.
Пинтилий проявил твердость:
— Что сделано, то сделано.
— Как мы теперь людям в глаза будем смотреть? Перед детьми тоже стыдно.