Об этой шкуре сдержанно, но довольно настойчиво думал и Чулика. Медвежья шкура — редкая вещь. И ценная. Не у каждого, даже состоятельного, человека найдется такое. Она конечно же ценнее ковра. Разумеется, ее надо будет постелить в его, Чулики, комнате. Зимою от пола тянет холодом, а он часто простужается. Приятно будет расстелить ее возле дивана, встал с постели — прямо на мех. Чулика надеялся, что у Илиеша достанет ума подарить шкуру ему. Не понесет же он ее продавать.
Только Ангелина не думала о шкуре. Приезд Илиеша не принес ей ни капли радости. А ведь как она ждала его! Сын очень изменился, и не в лучшую сторону. Она надеялась найти в нем опору, а он только прибавил забот. Приглашая его приехать, она совсем упустила из виду, что он уже взрослый мужчина, со сложившимся характером и взглядами, что на него уже не так просто влиять. С некоторых пор она инстинктивно чувствовала, что Чулика ей изменяет; это ей было безразлично, она давно уже отдалилась от мужа. Осталось покорно нести свой крест. Она рассуждала: плохо с плохим, но еще хуже одной. Она стала вялой, равнодушной, все делала без охоты. Уже давно ее перестали прельщать наряды. В молодости она испытала страх перед жизнью, теперь он превратился в апатию.
— Идет! — неожиданно завопил Дануц, услышав, как Илиеш поднимается по лестнице.
Ангелина поспешно отодвинула кастрюлю, не домыв ее, Чулика принялся искать очки, Дануц ринулся открывать двери. Илиеш внес тюк, смущенно улыбаясь. Мешок, в который была завернута шкура, загрязнился, истрепался в дальнем пути. Илиеш поискал глазами место, куда бы положить тюк, и опустил прямо на пол посреди кухни.
— Тяжелый! — Илиеш рукавом вытер пот. Чулика попробовал поднять, согласился:
— Тяжелый.
Уловив всеобщее нетерпение, Илиеш стал поспешно распаковывать тюк. Дануц не сводил глаз с мешка, несколько раз пытался что-то сказать, но не решался, считая, что момент слишком серьезен для пустой болтовни. Когда шкура была извлечена, по комнате распространился тяжелый запах залежалого жира и влажной шерсти. Дануца слегка поташнивало, но любопытство взяло верх, и он после минутного колебания подошел к шкуре, погрузил руки в мягкий темно-бурый мех. В следующую минуту мальчик с воплем отскочил:
— Она в крови!
Лицо его было белее бумаги, а в глазах застыл ужас.
— Не обработана, свежая, — пояснил Илиеш. Ему стало досадно, что так напугал братика.
— Дануц не может видеть крови, — объяснила Ангелина. — Как увидит, прямо сознание теряет.
— М-да, — выдавил из себя Чулика. — Я тоже думал, что это шкура, которая…
— Нужно ее обработать, она будет прекрасной, — сказал Илиеш, оглянулся и увидел, что остался один. Даже не заметил, как вышел Чулика. Из соседней комнаты слышался шепот — Ангелина успокаивала младшего сына, рассказывала ему сказку.
Уже стемнело, в открытую форточку с улицы доносилась музыка транзистора, прерываемая гулом проезжающих машин. От вымытой посуды со стола капала вода. Муторно стало на душе у Илиеша, он запихал шкуру в мешок, сел на него, охваченный печалью. В эту минуту, когда ему было так неуютно и одиноко, перед глазами встала девушка с зелеными-зелеными, ядовито-зелеными глазами.
Как и было задумано, Илиеш, демобилизовавшись, поехал искать Ольгуцу. Не знал он, что царство морозов и снегов сможет околдовать его, как и Девичья долина. Не знал, что эти места полюбит, как и окрестности своих Валурен. Многое ему открыли, объяснили и осветили снега этого края. Только корней он не сумел пустить там.
Может быть, напрасно поторопился тогда, может быть, не надо было ехать. Он поехал по зову души, по потребности сердца, поехал потому, что не мог иначе. Раз любишь — служи любви. Откуда было ему знать, что эта поездка перевернет всю его жизнь.
Это было время большого подъема, строили Волго-Донской канал, гигантские электростанции, укрупнялись колхозы. Газеты были полны тревожных сообщений из-за рубежа. Лилась кровь в Корее. В странах Запада преследовали прогрессивных деятелей. Уволенные из армии парни были полны энтузиазма, желания найти свое место в обществе, достойней приложить свои силы. И, естественно, тоска Илиеша по Ольгуце не могла перевесить все остальное, что составляло его жизнь.
Дорога возбуждает любопытство, любознательность, вызывает романтически приподнятое состояние. Стальные нити рельсов бежали через загадочную Сибирь, все новые и новые места открывались взору и пониманию. Велика наша земля! Бесконечная степь сменялась тайгой, которая зубчатой плотной стеной приближалась к дороге, на смену лесам шли горы, скалы. Города и селения плыли мимо, ночами возникали по сторонам дороги россыпи огней. Мачты высоковольтных передач проносились над головой. Дымились высоченные трубы неведомых заводов. Молчаливыми памятниками стояли огромные элеваторы. А потом опять степь, леса — березняки, сосновые и еловые боры, пугающие своей бескрайностью дали. Илиеш был ошеломлен просторами, так непохожими на родные молдавские края.