Его солдатские сбережения подходили к концу, слабело и упрямство, с которым он пустился в путь. А пролетающие мимо окон обжитые места звали остановиться, попробовать укорениться на новом месте. Ведь он молод, полон сил. Новые люди, с которыми он сталкивался, были добродушными, открытыми, хотя и казались суровыми. Еще Илиеш отметил, что они менее осмотрительны, доверчивей его земляков, легко готовы вступить в беседу. Видно, здесь природа создала людей по своему подобию, одарив их широкой и щедрой натурой. Он же, хотя к нему были приветливы, с трудом втягивался в разговор.
— Далеко еще до края земли? — шутливо спрашивал он проводников.
Те отшучивались:
— Урал уже проехали, до Енисея не добрались. Какой край хочешь, когда земля круглая! Вот начнутся красные косогоры, — значит, Красноярск, а там и тысячи километров не проедешь — Иркутск, а там Байкал…
Далеко же его занесло! Но отступать некуда, поздно. Поезд глотал километры с тем же постоянством, что и в начале пути. Илиеш ловил себя на том, что образ Ольгуцы словно бы отдалялся от него. Он уже не чувствовал в сердце острия того ножа, что вонзился ему в тот день в Валуренах, когда он так нелепо расстался с ней. Он и сам не мог бы с уверенностью сказать, ищет ли он ее или какую-то отвлеченную мечту своего детства.
На любой станции он мог сойти и устроиться на работу, его бы встретили со всем радушием, какое вызывает демобилизованный воин и к тому же еще квалифицированный специалист — первоклассный шофер. Однако с ожесточенным упрямством он продолжал свой путь, пока в один из холодных осенних дней не очутился лицом к лицу с той, которую уже и не думал найти.
Семья Ольгуцы жила в деревянном двухэтажном доме. Этот дом напоминал казенный барак. Лестница была залита водой, обмерзла. Наверно, носят воду в ведрах, поднимаясь на второй этаж, расплескивают. У входа две женщины в валенках и ватных телогрейках, лузгая семечки, увлеченно обсуждали какие-то свои дела. У них он спросил, тут ли живет Ольгуца, чтобы самому услышать ее имя и убедиться, что это не сон. Женщины с любопытством окинули его взглядом, указали на одну из дверей в конце коридора. Сердце учащенно забилось, лицо загорелось.
Ему почему-то захотелось тут же повернуться, уйти. Но он уже не был властен над собой и, сдерживая неприятную дрожь, постучал в дверь. Постучал так обыкновенно, будто не было за спиной столь долгого ожидания, многих тысяч километров в пути. Из комнаты донеслось: «Да». Голос будто бы незнакомый. Дверь скрипнула, Илиеш вошел. Сидя возле дощатого, некрашеного стола, Ольгуца причесывала белокурую девочку, по виду первоклассницу.
— Мать ты моя! — прошептала испуганно Ольгуца, словно увидев среди бела дня привидение.
Девочка недовольно пискнула, — видно, Ольгуца неловко потянула ее за волосы. Гребешок упал к их ногам. Девочка глядела на пришельца, не понимая, что происходит.
— Позови бабушку, — сказала ей Ольгуца суровым голосом.
Девочка захныкала, что ей пора в школу, а она еще не причесана. Голос Ольгуцы сильно изменился, огрубел, стал похож на мужской. Когда девочка вышла, она неласково спросила:
— Зачем приехал?
Он и сам себе задавал теперь, стоя в дверях, тот же вопрос. С первого же взгляда он понял, что произошло непоправимое, что дорога сюда была бессмысленна, что его надежды рухнули. Женщина, стоявшая перед ним, ни малейшим движением, не выразила радости. Скорее наоборот — в глазах мелькнули ненависть, неприязнь, досада. И он сам не чувствовал потребности подойти к ней, обнять.
В это время дверь с треском распахнулась, в комнату влетела Ольгуцына мать, Агафья; ее позвала девочка. Еще за порогом она воскликнула:
— Где он?!
А увидев Илиеша, застыла, прижимая к груди кирпич хлеба.
— Матерь божия, царица небесная, — прошептала она разочарованно, — думала, Родион приехал…
Родион, младший брат Ольгуцы, служил в армии.
Илиеш пожалел, что принес такое разочарование старушке. Вот ведь идиотское положение! Он лихорадочно искал выхода из тупика, в который так опрометчиво попал. Его обступили незнакомые женщины, соседки Ольгуцы по общежитию, стали расспрашивать его о сельских новостях.