Старуха сняла несколько конфорок с плиты, засыпала уголь из ведра в печку, огонь на плите притух, и сразу комната сделалась мрачной. В комнату зашел длинный худосочный мужчина. Лицо темное, глаза серьезные. Агафья представила:
— Вот и Федя.
Илиеш Браду поднялся с намерением уйти. Пора, посидел — и хватит. Вошедший учтиво поздоровался, снял шапку, протянул руку и отрекомендовался:
— Федор, будем знакомы. — На его лице появилась застенчивая улыбка. — Добро пожаловать к нам. Снимай шинель, чего стоишь, как на посту?
«Сразу на «ты» перешел», — отметил Илиеш.
— Я ведь проездом. Вот только зашел навестить земляков.
— Я три года на фронте провел, получил не одну отметину, — он показал шрам на шее, уходящий за воротник рубашки, — да еще потом два года в армии отбухал. До сих пор окопы снятся да старшина. Подчас ночью проснешься и не понимаешь, где находишься.
Федор принадлежал к той породе людей, которые, едва откроют рот, сразу вызывают симпатию окружающих. Он располагал к себе, не делая особых усилий. У него был открытый, доверчивый взгляд, наивно-простодушное выражение лица. Как ни был сдержан Илиеш Браду, он не мог не отозваться на доброе чувство человека. Конечно, было немного досадно, что у Ольгуцы такой обаятельный, симпатичный муж, ему было бы легче, если бы она досталась злому, мелкому, ничтожному. В этом он нашел бы хоть какое-то отмщение.
Илиеш подумал, что Федор не подозревает, какой ветер занес его сюда, поэтому такой приветливый. Но едва они вышли на улицу, отправляясь в магазин, Федор сказал без капли смущения:
— Олюшка мне рассказывала про ваши отношения. Что с нее возьмешь? Все бабы такие. Написала бы тебе правду, что вышла замуж, тебе не пришлось бы тащиться в такую даль. Но ты не расстраивайся, в жизни и не такое бывает. Думаешь, я свою Машу не любил? Когда узнал, что умерла, так и лез под пули. Думал, жизнь кончена. А смерть оказалась умней меня — обошла, пожалела. Заметь: смерть щадит неудачников, предпочитает сытых, процветающих. А когда свет тебе не мил, отступается. Умная тварь. Не стоит особенно горевать. Или ты из тех, кто держат за пазухой камень? А? Кто тебя знает, говорят, молдаване народ горячий. Говори откровенно, может, мне следует остерегаться тебя?
Легкость, с какой относился Федор к таким сложным вопросам, поразила Илиеша. Ну разве ж мог он понять, какие бури бушуют в душе Браду? Правда, искренность его обезоружила. Или, может, это своего рода уловка, способ избежать неприятностей?
Как бы там ни было, Илиешу не приходилось выбирать, и он вынужден был воспользоваться гостеприимством мужа Ольгуцы. Да и не хорошо было бы радушие этого человека истолковывать как-то иначе.
Вечером Федор устроил хорошую гулянку. Ольгуца с матерью наготовили еды, гвоздем программы были знаменитые русские блины. Илиеш с Федором накупили консервов — бычки в томате, сайра в масле, кабачковая икра. На вечеринку собрались друзья Федора. Оказывается, он — бригадир, причем уважаемый в коллективе. Сперва при незнакомом человеке лесорубы держали себя чинно, а потом языки развязались; все стали интересоваться судьбой Илиеша, как показалось Илиешу — с преувеличенным сочувствием звали сюда на житье, предлагали работу, хотя он и не просил никого ни о чем. Самой степенной была Агафья: как только собрались гости, она словно проглотила язык, только жестами выражала согласие, словно глухонемая.
Ольгуца сказала что-то не очень кстати о поведении матери и глупо рассмеялась. Ее ненатуральный смех очень раздражал Илиеша, ему хотелось перевернуть стол, разбить посуду, мебель; ему стоило немалых трудов сдержаться. Едва она замолкала, утихало и раздражение. После третьего или четвертого стакана разговор стал громче, жесты оживленней. Все говорили разом. Все пили за здоровье Илиеша. Все почему-то были счастливы оттого, что он приехал. В конце концов он уже сам стал верить, что совершил доброе дело, приехав сюда, доставил такую радость всем людям. Исчезло чувство одиночества. Он уже не думал, где будет ночевать, где преклонит голову завтра и что положит под голову вместо подушки. Лишь изредка, уловив виноватый (возможно, это ему только казалось) взгляд Ольгуцы, он ощущал боль в сердце. Тогда он сжимал зубы и ждал, пока боль утихнет.
Потом решили петь песни. Долго не могли выбрать какую. Что ни затянут — не получается, то низко возьмут, то слишком высоко. Кто-то посоветовал: «Пусть поет Дуняша». Полная, белолицая Дуняша, откинув кучерявую голову, затянула сильным, мужским голосом: «Бе-е-жал бро-о-одя-яга с Са-ха-ли-на…» Все подхватили. Полынная горечь захлестнула горло Илиеша, слезы потекли из глаз. Кончив песню, Дуняша обняла Илиеша и по-матерински стала утешать его.