— Устал с дороги, — предположил один из компании.
— Пора спать парню.
Добрая Дуняша вывела его из-за стола, помогла надеть шинель, укутала горло ему вместо шарфа чьим-то платком и повела на улицу. Илиеш плохо соображал, куда его ведут. Шли долго пешком, потом ехали на автобусе, потом опять шли пешком. Он уже потерял понятие о времени. Шел не сопротивляясь, не размышляя. Раз ведут, значит, надо. Он дремал на ходу и самым страстным его желанием было добраться хоть до какого-нибудь угла, где можно будет лечь и уснуть.
Проснулся он в чистенькой комнате с бревенчатыми стенами, напоминающей больничную палату. Везде висели марлевые занавески — на окнах, на спинке кровати, на двери. Даже абажур был обтянут марлей. Только коврик из черного сатина, на котором были вышиты белые лебеди с красными клювами, говорил, что это не казенное помещение. Над столом были прикреплены веером фотографии. На большинстве из них был серьезный мужчина, который глядел прямо перед собой, как смотрит в объектив фотоаппарата большинство деревенских людей. На всех фотографиях он был в сверкающих сапогах, на лоб спадал чуб, из тех, что сводят с ума деревенских красавиц. Только на одном снимке он был острижен под машинку и в военной форме.
Илиеш повернулся лицом к стенке и вновь окунулся в мир сновидений.
…Та маленькая комнатка с марлевыми занавесочками и фотографиями над столом заступила ему путь на долгие годы. Дуняша, женщина с крепкими мускулами, светлыми кудряшками и голубыми глазами, стерегла каждый его шаг, угадывала его любое желание. Угрожала, что повесится, если он оставит ее. Илиеш осветил ее обездоленную войной вдовью жизнь. Она была старше его лет на восемь, у нее было трое детей. Когда слезы переставали действовать на Илиеша, она собирала перед ним детей, всхлипывая и размазывая слезы, начинала притворно жалобно причитать:
— Попрощайтесь, детки, с дядей Илюшей, он нас бросает. Опять остаемся мы одни, сиротинушки…
— Дядя Илья, не уходи, мы будем тебя слушаться, — упрашивали дети хором.
Дуняша продолжала свое:
— Нужны мы ему как прошлогодний снег!
— Да замолчите, никуда я не уезжаю!
Илиеш напрасно кипятился, Дуняша быстро его успокаивала, и стремление возвратиться домой, в Валурены, рассыпалось под добрыми и беспомощными детскими взглядами. Нежные, милые мордашки детишек могли растопить любой лед в его сердце. Мужчина в сапогах гармошкой смотрел с фотографий на стене одобрительно.
Иногда, словно обезумев, Дуняша набрасывалась на того, кто смотрел с пожелтевших снимков, упрекая его, что оставил ее одну с тремя детьми, которые висят на ее шее, как жернова, что из-за них она угробила свою молодость. А успокоившись, целовала каждую фотокарточку и проклинала себя за то, что не дает покоя погибшему.
Вообще же она была добрая, участливая, старалась всякого пригреть и приласкать. Илиеша она осыпала самыми ласковыми словами — уж он и «ангелочек», и «цыпленочек», и «сокол ясный».
Истосковавшийся по ласкам парень позволил прельстить себя этой эфемерной любовью. Сперва он остался на неделю, чтобы прийти в себя, отдохнуть с дороги. Потом миновал месяц. Началась лютая зима, идти было некуда, а тут все же дом, пуховая перина на никелированной кровати, тепло, видимость семьи… И не заметил, как промелькнули годы. Заворожил его этот небольшой таежный поселок. А потом увлекла и работа на руднике. Он возил на самосвале породу от шахты к обогатительной фабрике. Это было в десятке километров от лесозаготовительного пункта, где жила Ольгуца. Туда он не заглядывал, а с Дуняшей встречался и во время работы — она была чернорабочей у бункера фабрики, вместе с подругами, такими же румяными, здоровыми бабами, совковой лопатой подчищала рассыпанную породу. Тут она всегда была веселая, шутила, иногда грубовато. Напарницы часто поддевали ее, она лихо отшучивалась. Считала себя удачливой — в ее возрасте да с тремя детьми отхватить такого парня! А ведь мужчин после войны не густо, на каждого, пожалуй, десяток женщин. Дуняша чувствовала, что подруги ей завидуют, и она стояла за него горой, если видела, что кто-то его обижает, если, к примеру, учетчица по оплошности не отмечала ему сделанный рейс. Дуняша чутко реагировала на всякую перемену в его настроении. Если замечала, что он, находясь рядом с ней, мыслями уносится куда-то далеко, подозрительно спрашивала:
— О чем думаешь?
Он с трудом стряхивал оцепенение.
— Вспоминал наше село.
— Ну и как, красивое?
— Очень.