Как он выжил, кто его спас тогда?..
«Добрые люди и тайга», — прошептал на ухо Спиридуш.
А, это опять он появился, незваный утешитель и спорщик.
«Да, Илиеш, добрые люди тебя поддержали, тайга поставила на ноги. Бескрайние леса с их целебными ароматами. Красота земли не может отпустить от себя человека. А окружающие люди — разве не они не дали тебе упасть разве не они помогли твоему сердцу ощутить радость жизни? Ты вон какой здоровый. Вернулся, да еще и медвежью шкуру привез».
«Эта шкура пугает детей, Спиридуш».
«Дети скоро забывают страхи. Вот подожди, обработаем шкуру — любо-дорого будет смотреть».
«Не то говоришь, Спиридуш».
«Просто настало время зрелости, Илиеш. Сколько будешь причитать, как баба?»
«Ладно, заткнись».
Придя в себя, бадя Пинтилий увидел, что находится в раю. У всех окружающих светлые лица, у всех на губах улыбки. Над ним светило огромное весеннее солнце, лаская лучами лоб и щеки, вокруг цвели и благоухали неземные цветы, названия которых он не знал, так как на земле таких не водилось. Где-то над ним, по всей видимости на холме, в тумане виднелась Иляна. Но едва он попытался открыть рот, чтобы позвать ее, она растаяла, как привидение. После этого темный туман заволок глаза. Пинтилий опять провалился в небытие, чтобы спустя некоторое время вновь очнуться в раю. Так продолжалось довольно долго, он привык к своему состоянию. В раю ему было приятно, пугали только внезапные падения куда-то в пропасть. Всякий раз, ощутив, что проваливается в бездну, он испуганно ожидал удара о скалы и камни. Но все обходилось благополучно, он парил, невесомый, как херувим.
Как-то утром он испытал досадное разочарование. Ангелы оказались обыкновенными медсестрами, а волшебные цветы не чем иным, как морозным узором на больничных окнах. Лампочка над головой — вот тебе и солнце. И Пинтилий Прибягу понял, что вернулся из очень далекого путешествия.
— Слава богу, пришел в себя, бадица, — прошептала над ним Иляна.
Он с трудом узнал ее: она высохла — кожа да кости, лицо пожелтело, как айва; еще изменил ее белый больничный халат — будто врачиха какая. Иляна сидела возле него на маленьком стульчике и вязала детскую варежку. Бадя Пинтилий оглянулся на соседей — не шпионит ли кто за ним, не подглядывает ли? — и, убедившись, что никому нет до него дела, несмело протянул руку, погладил колено Иляны.
— Похудела ты, Иленуца.
— Беда не украшает, бадица.
— Одни неприятности от меня, — виновато сказал он.
— Ты здесь ни при чем. Это мне так везет.
Бедняжка Иляна — вместо того, чтобы отругать его за неразумность, жалеет его. Все же непутевый он человек! Чего ему было лезть на рожон? Пинтилий отвернулся к стенке, чтобы не выдать своих чувств. Ну и зигзаги же делает жизнь! Ведь это надо же — прожить полвека, столько пережить, чтобы только теперь понять, какая это простая штука счастье. Узкая больничная кровать, а рядом на стульчике женщина, которую при всем желании даже красивой не назовешь.
— Что такое, бадица, ты, никак, плачешь?
— Ничего, Иленуца, пройдет…
— Может, позвать врача?
— Не надо врача.
— Может, что-нибудь подать или что-нибудь сделать?
— Сиди рядом. Сиди вот так и вяжи, больше ничего.
Стыдливо вытер глаза простыней, постарался улыбнуться. Как же это он поддался слабости? А еще мужчина! Мокрая курица, а не мужчина. Чтобы перевести разговор на другое, спросил:
— На улице зима?
— К весне повернуло.
— Неужто так долго я валялся тут?
— Почти всю зиму, бадица.
— Даже не верится.
— Были минуты, когда уже прощалась с тобой. Спасибо врачам, спасли. Долго стояла над тобой курносая с острой косой.
— А что со мной было?
— Не знаешь разве — уж если горе пристанет к человеку, то долго его не оставит. Сперва с той проклятой пулей мучился, потом воспалились легкие.
— Пуля, говоришь? Что за пуля?
— Неужто не помнишь? Та самая пуля, что ужалила тебя на ступеньках сельсовета.
Ага, вот оно в чем дело! Оказывается, тот удар в лопатку — от пули. Никогда бы не подумал, что пуля бьет, как камень. Ладно, но откуда ей, пуле, взяться в мирное время? Ведь не вылетела она случайно, как воробей. Где-то в глубине сознания Пинтилия начинал мерцать, пробивая слоистый туман, слабый огонек. Мало-помалу картина той ночи прояснилась; он то терял нить, то вновь находил ее, и она вела его в прошлое. Иляна не торопила его, не мешала. Пусть сам разберется потихоньку, что к чему. И только видя, что память его спотыкается, помогала ему словом-другим. После долгих раздумий он приподнялся на локтях и спросил: