Дед Пынтя отозвался на его слова с печальной сердечностью:
— Да, еще молодая была, бедняжка, ей бы жить да жить.
Пинтилий Прибягу подвинул стул поближе к столу, понизив голос, сказал:
— Приблизительно за час до смерти видела ее моя Иляна… Раз речь зашла о Лимпиаде, откроюсь вам. Теперь все уже в прошлом. Спрашивали, кто стрелял тогда в меня. Так вот, стрелял Истрати Малай. Ирод целился в Лимпиаду. Я его видел вот так, как сейчас вас вижу. Оба мы случайно оказались под навесом во дворе сельсовета. Когда я сообразил, что он щелкнул затвором и задумал плохое, я крикнул Лимпиаде, чтоб береглась, а сам кинулся к ней. Он, вражина, выстрелил. Ему тогда, видно, было все равно, в кого бить.
— Нет, ему было не все равно, — возразил дед Пынтя. — Просто ты ему помешал, оказался на пути, вот он и стрельнул.
Валуряне даже в столице не могли оставить в покое свои дела. Илиеш глотал с наслаждением каждое их слово. Понемногу они осмелели, освоились с ресторанной атмосферой. После выпитого вина разговорились, открыто делились своими мыслями, заботами, тревогами. Пинтилий жаловался, что совсем измаялся в городе с его шумом и толкотней.
— Дожить бы до завтра, увидеть бы свой дом, — время от времени повторял он. — Как в городе люди живут, не понимаю. Никто тебе не говорит «добрый день», и ты ни с кем не здороваешься. Прямо на тебя прут на улице, если бы я не уступал дорогу, затоптали бы. В глазах прямо уже двоится. А машин-то сколько, даже не знаю, откуда берется их столько.
Дед Пынтя похвастался:
— Я к машинам немного привык. Другое удивляет, просто понять не могу. Город, называется, культура, а оправляются в доме.
Василий аппетитно засмеялся, показав ряд белых зубов. Он стряхивал пепел с папиросы прямо в тарелку.
— Оригинальное суждение в век кибернетики и технического прогресса!
Улыбнулся и Илиеш, хотя и сам не очень-то освоился в городе, но тут же проглотил улыбку, увидев, что дед Пынтя рассердился. Его обидел смех внука.
— Скаль, скаль зубы! Сразу видно, что за фрукт вырос! Думал, вернешься в село ученым человеком, доктором, да, видно, напрасно думал. Вижу, не загонишь и палкой. И чем их приманул город? Будто Дожди здесь идут с жареными перепелками — так в него вцепились. Скоро в селе одни старики останутся.
Сапожник Пинтилий, желая оживить беседу, вставил:
— Не скажи, некоторые возвращаются. Из тех, которых город не смог пригреть.
Старик отодвинул бокал.
— Хватит, не надо переходить меру.
Когда они вышли из ресторана, будущий врач засуетился, заспешил: ему предстоит завтра сложная контрольная работа, надо приготовиться. Нужны какие-то книги, он пойдет в библиотеку, а то закроется, тогда случится катастрофа. Пынтя вынул десятку, великодушно протянул внуку, словно давая этим понять, что освобождает его от обязанности провожать деда. Василий как-то сразу сник, долго мял десятку меж пальцев, как сигарету. Видно, чувствовал, что своим легкомыслием расстроил дедушку, и теперь не знал, как задобрить его. Ему и не терпелось уйти, и в то же время не осмеливался.
Илиеш посмотрел на часы и увидел, что стрелка приближается к трем. Ужас! Его напрасно ждет Дануц, чтобы пойти в цирк! Ох, если бы Василий не опередил его, можно было бы еще как-то уйти. А теперь было неловко сказать, что и он торопится. Илиеш еще раз кинул взгляд на часы и решил покориться судьбе. Одной неприятностью больше, одной меньше — в этом ли суть? Старик Пынтя заметил его взгляд и поспешил уязвить:
— Что, может, у тебя тоже какая-нибудь контрольная?
Как можно спокойней Илиеш ответил:
— Контрольная? Пока я сам себе контролер. Чем другим не могу похвастаться, а вот времени у меня в избытке.
Конечно, хорошо бы пригласить стариков домой, в спокойной обстановке по-дружески потолковать, как полагается землякам и односельчанам. Но уж очень часто вспоминал Чулика недобрым словом тех, кто переступал порог его дома, чтобы Илиеш решился привести сейчас гостей. Нет, пока не заведет своего угла, об этом нечего думать. Зачем осложнять и без того нелегкие отношения в семье?
В это время будущий эскулап без всякой связи изрек значительно, — видно, чтобы продемонстрировать свою эрудицию: