На другой день, собрав свои немногочисленные пожитки, он попрощался с матерью и Чуликой. Дануц в это время уже ушел в школу. И хорошо, что его не было, а то без слез не обошлось бы.
Ангелина следила за тем, как он собирает вещи, стоя у окна с каменным лицом. Она решила больше не вмешиваться, пусть поступает как хочет. Она сделала для него все, что могла. Наперекор мужу протянула ему руку помощи, вызвала сюда, не жалея сил, стараясь поставить его на ноги, а он вместо благодарности отвернулся от нее. Нет, не в добрый час зачала она его, этого сына, который приносит ей одни лишь огорчения. А может быть, он не совсем здоров? Иначе как понять, что он, уже устроившись, вдруг все бросает?
В конце концов Ангелина не вытерпела:
— Только сумасшедший может оставить городскую прописку и броситься искать неизвестно что…
Илиеш, закрыв саквояж, поднялся, повернулся к матери:
— Давай, мать, не будем ругаться, а?
Ему было жалко ее. В самом деле, сколько причинил ей беспокойства, неприятностей. И с этой пропиской, наконец… Но что делать?
Ангелина немного смягчилась:
— Где-ты остановишься? Уже зима на дворе.
— Свет не без добрых людей. Не пропаду.
— Да оставь ты его, — подал голос Чулика. — Он из тех, что должен перевернуть все камни, чтобы узнать, за которым рыба спряталась.
Он старался сохранить нейтралитет, но в глубине души радовался такому обороту дела. Столько времени прошло, как вернулся пасынок, а толку пока не видно. Одни только заботы да лишние разговоры из-за него. Кроме всего прочего Чулику радовало, что Ангелина теперь не посмеет упрекнуть мужа, будто он мешал ей общаться с сыном, сделал Илиеша несчастным.
Илиеш поклонился всем:
— Ну, будьте здоровы.
— Счастливого пути.
— В добрый час.
Ангелина вышла его проводить; пользуясь тем, что Чулика задержался в комнате, быстро достала из-за пазухи несколько смятых бумажек, сунула Илиешу:
— Спрячь, пригодятся.
Растроганный, он нагнулся, поцеловал ей руку.
— Не надо, мать, у тебя самой не густо…
— Я проживу. Знать бы, что ты устроился…
— Как мне хочется доставить тебе немного радости, мать! Приезжай вместе с Дануцем на черешню.
— Дай дожить сперва.
Мать смотрела сурово, он заметил новую складку у рта, которая делала ее еще старше.
В это время открылась дверь и появился Чулика. Ногой он вытолкнул тюк с медвежьей шкурой. Не без иронии напомнил:
— Забыл свое богатство! Бери, в селе пригодится. А то здесь зря место занимает.
Илиеш усмехнулся:
— А я-то удивлялся, почему мне так легко!
Он ее не забыл, и Чулика это прекрасно знал. Но если Чулике мешает… Что ж, в селе и впрямь пригодится. Говорят, медвежья шкура приносит счастье в дом. И будто бы ее запах уничтожает блох и моль. Нет, что ни говори, медвежья шкура в новой хате не помешает.
— Видно, написано нам на роду, мишка косолапый, не расставаться всю жизнь, — сказал Илиеш, подбросив тюк на плечо.
На дворе на бельевых веревках выветривались пальто и шубы. Хозяйки достали из гардеробов, комодов, ящиков зимние вещи, подготавливали их к холодам, осматривали, не повредила ли моль. Воздух был насыщен запахами нафталина и табака. Сверху слышалась песенка — это какая-то девчонка на втором этаже мыла окна, распевая во весь голос. В глубине двора ватага ребятишек играла в войну. Весь квартал содрогался от их криков.
— Падай, ты убит! — орал один.
— Я же свой, зачем меня убили? — негодовал другой.
С дикими воплями, охваченные азартом, дети набрасывались друг на друга. В шуме жестокого сражения остался без ответа голос несправедливо пострадавшего.
Уже несколько дней, как погода сделалась мягче. Выглянуло солнце, утихомирился ветер. Капризная нынешняя осень то пугает стужей, то опять улыбается ласково. Чувствуя, что все равно пора уходить, не жалеет красок, расходует их по-царски. На крышах домов воркуют голуби. Дым из труб стелется по крышам, стекает на землю, застилает огороды. Валурены затянуты голубоватым дымком. Уже топятся все печи в селе. Среди засохшего, ломкого бурьяна на припеке под самым забором пробилась свежая травка. Но тепло мнимое, обманчивое, оно долго не продержится. Люди спешат убрать все, что осталось в поле, — свеклу, кукурузу. По селу разносится перезвон молотков — ремонтируют крыши, перетягивают обручи на бочках. По дороге бегут грузовики, доверху набитые сухим табаком или капустой.
Вечереет.
У колодца посреди села задержались две женщины, пришедшие за водой. Хочется перекинуться словом.