— Что, отсидела вчера на собрании до конца?
— До конца.
— Что же там еще было? А то я рано ушла.
— То же, что и всегда. Говорили о подготовке зяби, о кормах, о зиме. Выделили место под дом племяннику Лимпиады — Илиешу Браду.
— Какому племяннику? У Лимпиады их много было.
— Сыну Ангелины, той, что сейчас живет в Кишиневе.
— Разве у Ангелины есть взрослый сын?
— Как же! Не помнишь? Незаконнорожденный. Говорят, уезжал куда-то, теперь вернулся. Работает в гараже.
Прохожий, который остановился неподалеку закурить, несмело кашлянул и, раздумав курить, двинулся дальше. Одна женщина толкнула другую, и обе замолчали. Илиеш Браду вежливо поздоровался с ними, не спеша пошел дальше. Он с трудом передвигал ноги, шатался, словно пьяный. Столько тропинок исходил он за последние дни! Исколесил все село, все окрестности, бродил по полям и холмам, все время удивляясь, как мог жить без этой красоты. Для него не имело значения, что поля опустели, что стояла поздняя осень. В родном углу любой камень, любой кустик полыни несет в себе исцеляющую силу. Он втягивал в грудь воздух — воздух жизни, который смывал весь шлак, накопившийся в душе. И чем больше он ходил, тем отчетливей чувствовал, что становится чище, светлей, легче. Наконец он обретал себя, самого себя, настоящего, свободного от всего наносного, случайного, фальшивого.
Илиеш ходил, собирая себя самого по кусочку. Он, как влюбленный, гладил покрытую осенним налетом лозу винограда, втягивал запах ореховой коры в садах, собирал в карманы опавшую листву, ощупывал и мял в руках комки земли на пашне, пробовал воду из колодцев, умывался из ручейков и родников. Он поднимался на холмы, опускался в долины и никак не мог поверить, что все это происходит с ним наяву, а не во сне. Не верилось, что вот он наконец дома.
Что там говорить, родные места трудно было узнать. Он вряд ли мог бы теперь указать, где находился их участок, где участок деда Епифана. Приходилось ориентироваться по какому-нибудь старому, стоявшему вроде сторожа на холме дереву, которое пощадило время.
Главное — переродилась сама земля. Разве можно было назвать эти просторные поля валуренскими? Нет, вроде бы совсем незнакомые. Стали шире, словно разгладились, повеселели, что ли. Исчезли межи, земля явилась словно бы в ином свете. От этого света Илиешу резало глаза, к нему надо было привыкнуть. Он и бродил по полям, чтобы привыкнуть, чтобы опять слиться в ними воедино, снова и навсегда.
В памяти возникали рассказы-сказки со змеями и разными страшилищами, с мудрецами и мастерами, побеждающими злые силы. Трепетный свет керосиновой коптилки, канувшей в небытие, старался соединить воедино все лоскутки былого — в картину, знакомую Илиешу с детства. Но уж очень трудно было соединить эти обрывки, общая картина никак не складывалась. Все отчетливей проступали черты нового рисунка, сделанного нынешним днем. Насколько сильней была действительность его бледных воспоминаний! И в эту действительность он тоже пустил свои корни. Особенно отрадно было чувствовать, что люди в Валуренах еще не забыли, еще помнят его. Хорошо вернуться на родину, домой, пока еще хранится там твое имя. На грешной земле, где полно всякой всячины и многое успело обесцениться, доброе имя кое-что значит. По какой бы ты тропинке ни пошел, по какой бы дороге ни направился, твое имя послужит тебе и опорой, и ключом, способным открыть ворота. Даже когда человек уходит насовсем, прощается с этим светом, его имя остается здесь. Имя — великое дело для человека.
Да, хорошо возвращаться, пока люди не забыли твое имя!
Так думал Илиеш, шагая в сумерках по селу и улыбаясь сам себе. Пока он остановился у деда Пынти. Старик поставил новый, добротный, вместительный дом, а живет в нем только со старухой, вдвоем. Так что Илиешу место нашлось. Дети деда Пынти разбежались кто куда — кто осел в райцентре, а кто подался в иные города. И старик печалится, что построил слишком большой дом. Правда, лелеет слабую надежду, что вернется внук, который учится в Кишиневе на доктора. Ну, а пока отчего бы не разделить кров с Илиешем?
И тут не обошлось без сложностей. Когда родственники Илиеша узнали, что он вернулся в село и остановился у чужого человека, прибежали в страшной обиде. Где это видано, чтобы, имея столько родни, жить у чужого! Если и случилась у них какая-нибудь распря, то нельзя же так долго помнить ее и носить камень за пазухой. Илиеш улыбался, он был доволен, что устоял под натиском родни, не дал уломать себя, не поддался на хитрости.
Конечно, Ион сперва рассердился, вспылил, однако и ему пришлось согласиться с Илиешем: раз Илиешу здесь лучше, что делать, пусть здесь живет. При этом Ион сказал, что на всякий случай пусть Илиеш помнит, что его дом всегда для него открыт.